М. М. Кром Феномен реформ в начале Нового времени (постановка проблемы)

вкл. .

 

Замысел этой конференции возник на пересечении двух исследовательских направлений: истории понятий (в духе Р. Козеллека) и исторической компаративистики. С одной стороны, представляется важным обратить внимание на само понятие реформ, на связь дискурса и практики преобразований в разных странах Европы, а с другой – интересно взглянуть на это явление в сравнительной перспективе. Можно ли говорить о реформах начала Нового времени (XVIXVIII вв.) как общеевропейском феномене, и, если да, то в чем заключалась специфика отдельных стран и регионов Европы?

Исходная посылка состоит в том, что реформы – это преимущественно феномен Нового времени. Для классического образа реформ, сложившегося уже в историографии XIX века (не без влияния современных историкам политических реалий), характерны представления о сознательных мерах правительства (обычно облеченных в форму указов или законов), направленных на преобразование общества или какой-то его важной сферы, причем эти преобразования связываются с развитием, с прогрессом. Сама устремленность реформ в будущее («горизонт ожидания», как писал о понятиях переломной эпохи Р. Козеллек) и свойственный реформаторам дух новизны – приметы модерна. Однако в раннее Новое время, в XVIXVIIвв. (а кое-где и позднее), отношение к преобразованиям было иным.

Эберхардт М.В. Канцлер Мопу и генеральный контролер финансов Тюрго: чиновники и реформаторы Франции «Старого порядка».

вкл. .

Благодаря ярким, часто беспощадным оценкам современников, во многом воспринятым историками XIX – н. ХХ веков, Мопу и Тюрго стали некими символами, а их имена практически нарицательными. Кроме того, их деятельность зачастую является и некой иллюстрацией, подтверждением противоположности двух монархий: долгому, застывшему, пассивному царствованию Людовика XV и бурному новому, реформаторскому началу правления молодого Людовика XVI.

Канцлер Людовика XV Рене Николя Шарль Огюстен де Мопу (1714 – 1792) представал как символ тирании власти, попирающей те традиции, которые оставляли хоть какие-то элементы вольностей и свобод подданных. Подчеркивалось происхождение Мопу - представитель «классической» чиновничьей семьи, сын канцлера и первого президента Парижского парламента, ставший членом судейской корпорации (советником Парламента) в девятнадцать лет.

Акельев Е.В. Трефилов Е.Н. Проект европеизации внешнего облика подданных в России первой половины XVIII в.: замысел и практическая реализация.

вкл. .


Европеизация внешнего облика подданных являлась важнейшей составляющей преобразований Петра Великого. При этом малоизученным остается вопрос, как этот петровский замысел воплощался в жизнь на обширных русских просторах, с какими трудностями была связана реализация этого проекта, и каких конкретных результатов удалось достичь на этом поприще в первой половине XVIII в.

В историографии неоднократно высказывалось мнение о том, что борода и традиционное русское платье являлись для Петра своеобразным знаменем ненавистной старины, а потому столь энергичное участие царя в европеизации облика своих подданных вполне понятно и оправдано (Н.Г. Устрялов, С.М. Соловьев и др.). Однако уже М.М. Богословский полагал, что такие нововведения «…можно было осуществить более спокойно и безобидно», поскольку в среде элиты брадобритие уже на протяжении многих лет было явлением модным и весьма распространенным. По мнению современного исследователя С. М. Шамина, смена русского платья на иноземное не стала культурным шоком для представителей знати, ибо «… реформа костюма… продолжала изменения, начатые еще при царе Федоре…».

Если элита, за некоторыми исключениями, действительно приняла эти новшества, то до конца невыясненным остается вопрос, насколько успешно удалось реализовать проект по европеизации внешнего облика в отношении горожан. Для решения этого вопроса были использованы, главным образом, две группы источников: 1) законодательство первой половины XVIII в.; 2) комплекс дел фонда Раскольнической конторы о ношении обывателями разных городов бород и русского платья.

О. Е. Кошелева Е. Н. Наседкин Феномен реформ XVII столетия в России и их интерпретация в XVIII веке.

вкл. .

            Проблема изучения реформ имеет аксиологический аспект, он связан с разной оценкой понятия «нового», «новизны». Как c этой точки зрения обосновывались и оценивались реформы XVII в. современниками, и как они же интерпретировались в XVIII столетии? Данная работа, не стремясь дать исчерпывающие ответы на поставленные вопросы, предлагает некоторые наблюдения и размышления.

В современном понимании реформа – это  сознательное (в основном – системное, как несколько связанных между собою акций) изменениев определенной области государственной или общественной жизни, основанное на ожидании лучшего, на воле человека изменить социум, согласно его представлениям об этом «лучшем», по сравнению с настоящим. Открытое признание возможности изменять установленные в обществе порядки (экономические, социальные, культурные) появилось в эпоху Просвещения, но и тогда в России разделялось далеко не всеми.  Вплоть до сегодняшнего дня идея о том, что надо принимать мир таким, каков он есть, а вмешательство в устроенный миропорядок ведет лишь к катаклизмам – всегда имела твердые позиции в русской культуре и отражена в литературе (Гончаров, Достоевский и др.). В древнерусский период такое отношение к введению новшеств было общепризнанным, хотя и в нем, вопреки всему, новаторы и «прожектеры» (как мыслители, так и практики) были.  Однако понимание ими сути осуществления перемен, их возможностей и обоснования оказываются иными, чем в Новейшее время.

Д. А. Редин

вкл. .

Нет необходимости доказывать, что масштабные мероприятия, вроде предпринятых Петром I, в своем конечном результате зависели от готовности и способности их восприятия и реализации обществом. При этом важно помнить, что судьба подобных мероприятий в России (в условиях дискретного, неконсолидированного общества) напрямую и во многом зависела от отношения к ним госаппарата, бюрократии всех уровней, и в этом смысле роль местной бюрократии может оказаться не меньшей, если не большей, чем роль центральной. Именно местное чиновничество было призвано по своей сути переводить замыслы реформатора в практическую плоскость.

В.А. Аракчеев Реформы местного самоуправления в России второй половины XVI в.

вкл. .

1) В российской историографии XIX–XX вв. земская реформа 1550-х гг. интерпретировалась как институциональное преобразование, направленное на отмену кормлений и формирование системы выборного самоуправления, но воплотившееся в полной мере лишь на территориях черносошного Севера. По мнению исследователей, во второй половине XVI в. на большей части территории страны система кормлений была реставрирована, а результаты реформы минимизированы тем, что земские структуры оказались встроены в систему приказно-воеводского управления.

2)В исследованиях американских историков, прежде всего Б. Дэвиса была предложена новая модель реформ, согласно которой их целью не была ликвидация системы кормлений, а система местного управления находилось в «переходном (промежуточном) состоянии, поразительно разнообразном и несистематизированном, с городовыми и уездными наместниками и другими кормленщиками, криминальной юстицией и выборными органами самоуправления, городовым приказчикам и, воеводами, осадными головами, дьяками, дворецкими, или комбинацией этих должностных лиц».

3)Цель настоящего доклада состоит в представлении модели преобразований местного управления второй половины XVI в., позволяющей приблизиться к пониманию сущности реформ в России этого времени. Задачи автора заключаются в прагматическом анализе хода преобразований с институциональной точки зрения и представлений о них  в современных эпохе текстах.

Г. О. Бабкова Реформы Екатерины II в области уголовного права в сравнительной перспективе: проект «Уголовного уложения» и «Комментарии на английские законы» У. Блэкстоуна.

вкл. .

Изучение процессов трансфера и адаптации английской политико-правовой мысли в России второй половины XVIII в., прежде всего, в законопроектных разработках Екатерины II, как представляется, позволяет обозначить некоторую перспективу для сравнительного изучения реформ в области уголовного права и процесса в Российской империи указанного периода.  Поиск подобной перспективы имеет особую актуальность на фоне постепенного отказа от терминов (в первую очередь, «абсолютизм» и «просвещенный абсолютизм»), традиционно использовавшихся для характеристики государственной политики ряда государств Европы в середине – второй половине XVIII  в[1]. Их неопределенность и дискуссионность, с одной стороны, а также невозможность, как отмечает Н. Хеншелл, «единой формулой описать правления Иосифа II, Фридриха II и Екатерины II, не говоря уже о правителях менее значительных государств, таких как Тоскана и Баден»[2], с другой стороны, обуславливают необходимость поиска новых подходов и критериев для сопоставления процесса реформ, происходивших в этих странах в XVIII в.

Д. О. Серов “Быть по маниру шведскому...”: сценарии заимствования иностранных государственных и правовых институтов в ходе проведения реформ Петра I

вкл. .

1. Совершенно очевидно, что любой государственный и правовой институт возникает на стыке объективной и субъективной предпосылок — по мере их складывания. С одной стороны, должна образоваться некая общественная потребность в развитии того сегмента государственного аппарата либо той отрасли права, в рамках которых возникают данные институты. С другой стороны, необходимость создания соответствующего института должен осознать законодатель. Если объективная предпосылка учитывается законодателем недостаточно или же ошибочно, искаженно, то государственный аппарат и система законодательства начинают либо архаизироваться (вследствие чего устаревшие институты фактически отмирают), либо форсированно, избыточно интенсивно модернизироваться (вследствие чего новые институты оказываются нежизнеспособными или вовсе мертворожденными). В обоих случаях последствием является снижение эффективности функционирования государственного аппарата, особенно — судебной системы.

2. При разрешении вопроса об иностранном влиянии на создание того или иного национального государственного или правового института представляется необходимым разграничивать два аспекта: сравнительно-правовой и сравнительно-исторический. С одной стороны, следует установить, какие именно зарубежные государственные и правовые институты соответствующего периода могли быть в принципе использованы в качестве образца при подготовке учреждения  рассматриваемого национального института. С другой стороны, не менее важно определить, какого рода информацию о таковых зарубежных институтах имел возможность получить законодатель перед принятием решения об основании или введении данного национального института. 

О. А. Курбатов Западноевропейские военно-теоретические модели 17 века и их место в реформировании русской армии

вкл. .

В ходе архивного исследования о создании русских полков «нового строя» удалось выяснить, что их штатная структура и численность, вооружение и функции офицерских и нижних чинов не только отражали определенные тенденции в теории и практике европейского военного искусства, но и порой даже соответствовали взглядам конкретных военных теоретиков. Для первой половины – середины XVIIв., когда только происходило знакомство с новейшими военными системами Западной Европы, выявлено несколько эпизодов контактов с этими системами, которые вызвали важнейшие нововведения.

Jonas Nordin Rhetoric and political reform in Sweden in the seventeenth and eighteenth century

вкл. .

According to contemporary domestic understanding early-modern Sweden (1500–1800) was a society characterized by ‘freedom’, socially as well as politically. The word frihet (embracing the concepts of both ‘freedom’ and ‘liberty’ in English) was essential in political mythology and rhetoric from the late middle ages up until the age of revolutions in the late eighteenth century. However, the understanding of the word did change over the centuries. Initially it had been used to describe national self-governance and the lack of foreign oppression. In the eighteenth century it was generally understood in a proto-liberal sense, meaning that the individual was immune to intervention from the state in private affairs. Accordingly, it carried with it a perception of civil rights. As a parallel process ‘subjects’ were more and more being transformed into ‘citizens’ in political rhetoric.

 

This latter change can be studied in many different countries in the eighteenth century. The object of this presentation is to discuss whether the Swedish development was unique in character, or part of a common European conceptual and political development. Was there a universal conceptual environment that transcended national borders, or did certain political systems stimulate the use of different political keywords in trying to legitimize themselves? Focus will be on the eighteenth century, which was firmly grounded in the ancien régime while at the same time heralding a new era. Thus it forms a bridge between a pre-modern and a modern political culture.