М. М. Кром Феномен реформ в начале Нового времени (постановка проблемы)

вкл. .

 

Замысел этой конференции возник на пересечении двух исследовательских направлений: истории понятий (в духе Р. Козеллека) и исторической компаративистики. С одной стороны, представляется важным обратить внимание на само понятие реформ, на связь дискурса и практики преобразований в разных странах Европы, а с другой – интересно взглянуть на это явление в сравнительной перспективе. Можно ли говорить о реформах начала Нового времени (XVIXVIII вв.) как общеевропейском феномене, и, если да, то в чем заключалась специфика отдельных стран и регионов Европы?

Исходная посылка состоит в том, что реформы – это преимущественно феномен Нового времени. Для классического образа реформ, сложившегося уже в историографии XIX века (не без влияния современных историкам политических реалий), характерны представления о сознательных мерах правительства (обычно облеченных в форму указов или законов), направленных на преобразование общества или какой-то его важной сферы, причем эти преобразования связываются с развитием, с прогрессом. Сама устремленность реформ в будущее («горизонт ожидания», как писал о понятиях переломной эпохи Р. Козеллек) и свойственный реформаторам дух новизны – приметы модерна. Однако в раннее Новое время, в XVIXVIIвв. (а кое-где и позднее), отношение к преобразованиям было иным.

В дискурсе XVIвека и на западе, и на востоке Европы новизна представлялась не благом, а, скорее, злом. Идеалы виделись не в будущем, а в прошлом. Кроме того, сфера политики не была отделена от религии и морали. Напомню, что сам позднелатинский термин “reformatio” в Средние века мог применяться как к отдельному христианину в значении внутреннего возрождения, преображения, так и ко всей церкви в смысле исправления имеющихся там злоупотреблений[1]. «Отец Реформации» Мартин Лютер в послании «христианскому дворянству немецкой нации» (1520) писал об «исправлении» (Besserung) христианства и церкви[2].

Интересно, что в Московии середины XVI в., где едва ли внимательно штудировали труды виттенбергского пророка, но к «лютеровой ереси» относились враждебно, говорили о внутренних преобразованиях практически в тех же выражениях, что и немецкий реформатор, причем тоже в религиозном контексте. Так, в послании Ивана IV Стоглавому собору (1551) молодой царь, напоминая митрополиту и другим архиереям о событиях предыдущего года, писал: «Да благословился есми у вас тогды же Судебник исправити по старине и утвердити, чтобы суд был праведен и всякие дела непоколебимо во веки»[3] (курсив мой - М.К.). Речь, таким образом, шла не о каких-то нововведениях, а об исправлении отдельных нарушений завещанных предками порядков. Об этом недвусмысленно свидетельствует следующий пассаж из того же послания царя Стоглавому собору: «А которые обычеи в прежние времена после отца нашего, великого князя Василия Ивановича всея Руси, и до сего настоящаго времени поизшаталося или в самовластии учинено по своим волям, или в предние законы которые порушены, или ослабно дело, и небрегомо Божиих заповедей что творилося, и о всяких земских строениах, и о наших душах заблужение, – о всем о сем доволно себе духовне посоветуйте, и на среду собора. И сие нам возвестите...»[4].

Разумеется, в политическом дискурсе каждой страны имелись свои особенности, но рискну предположить, что исследователи Франции, Германии или Англии XVI века увидят в приведенных выше образцах московской риторики знакомые им мотивы. К этому консервативному дискурсу, пронизанному ссылками на старину и религиозные заповеди, нужно отнестись со всей серьезностью, ведь он определял умственный горизонт эпохи, а, следовательно, и те рамки, в которых осуществлялись преобразования. По справедливому утверждению Р. Козеллека (развившему, в свою очередь, мысль И. Канта), «понятие является не только индикатором охватываемых им взаимосвязей, но и их фактором. Каждое понятие устанавливает определенные горизонты, но также и границы возможного опыта...»[5].

Действительно, эти границы обнаруживаются, например, при обращении к административным преобразованиям 30-50-х гг. XVI в. в России, которые историки привычно называют «реформами»[6]. При ближайшем рассмотрении выясняется, однако, что даже хронология таких важных мероприятий, как монетная и губная реформы, не поддается однозначному определению; молчание источников, которые словно не замечают нововведений, заставляет исследователей реконструировать цели, логику и последовательность правительственных шагов исходя из своих общих представлений об изучаемой эпохе. Более того, до сих пор не удалось отыскать ни одного настоящего русского реформатора XVI века, с инициативой и деятельностью которого можно было бы уверенно связать то или иное государственное преобразование.

При всем при этом не вызывает сомнений тот факт, что XVI столетие в России стало эпохой очень значительных изменений и в структуре центрального и местного управления, и в положении многих социальных групп. Но эти перемены, за редкими исключениями, не фиксировались летописцами, равнодушными к административной рутине, к повседневным хозяйственным заботам. А сами правительственные меры, часто противоречивые и непоследовательные, носили характер экспериментов и методом проб и ошибок вводились сначала на отдельных территориях, лишь постепенно охватывая всю страну. По-видимому, описанную ситуацию можно считать характерной для перехода от патримониального (вотчинного) управления к государству раннего Нового времени. Что-то подобное, вероятно, наблюдалось и в других странах, хотя не обязательно в том же столетии, что и в России.

Итак, первый комплекс проблем, который хотелось бы обсудить на нашей конференции – это взаимосвязь и взаимовлияние понятий, дискурса, идеологии – с одной стороны, и практики преобразований – с другой. Быстрые изменения всех сторон жизни при постоянных заверениях себя и других в неизменной верности религиозным заповедям и обычаям предков – в этом видится мне главный парадокс реформ начала Нового времени, некое присущее им внутреннее противоречие. Разумеется, этот феномен необходимо рассматривать в динамике: уже XVII столетие во многих отношениях отличается от предыдущего XVI-го, не говоря уже о веке Просвещения. Так, мотивировочная часть, почти полностью отсутствующая в русских законодательных актах XVI века, получила значительное развитие в следующем столетии. При этом наряду со ссылками на челобитья купцов или служилых людей и на решения прежних царей в законодательстве последних десятилетий XVII века появился и новый для России, но давно уже ставший привычным в Западной Европе мотив общего блага. Так, в Соборном деянии об отмене местничества от 12 января 1682 г. торжественно провозглашалась необходимость искоренять всё, что ведет «ко погибели и общаго добра к умалению»; называлась и позитивная цель предпринимаемой реформы: улучшение «ратного управления» и иных государственных дел «устроение» «для общей высоких и меньших чинов всего... царствия пользы»[7].

Параллельно с развитием реформаторского дискурса происходило расширение политического поля: большие социальные группы (служилые люди, купцы) через своих представителей добивались принятия важных законодательных мер и участвовали в их обсуждении. Если имена составителей Судебника 1550 г. и история создания этого памятника, по-видимому, так и останутся загадкой для исследователей, то все этапы подготовки Уложения 1649 г. хорошо известны, так как проходили публично: от подачи царю 16 июля 1648 г. на Соборе челобитной с просьбой о составлении нового свода законов и создания для этой цели специальной комиссии во главе с боярином Н. И. Одоевским – до завершения редактирования кодекса на заседании Собора 29 января 1649 г.[8]

Готовность общества к переменам, реакция различных социальных слоев на проводимые преобразования – таков еще один важный вопрос в программе нашей конференции. Здесь же уместно назвать и другую проблему – проблему появления самих реформаторов. Как уже говорилось, творцы так называемых «реформ» в России XVI века нам неизвестны. А в XVII столетии появляются и мудрый законодатель кн. Н. И. Одоевский, и автор Новоторгового устава 1667 г. – радетель государственной пользы А. Л. Ордин-Нащокин... По-видимому, постепенный переход от патримониального управления к модерному государству, формирование сферы публичной политики и появление «настоящих» прожектеров и реформаторов – это составляющие одного и того же процесса. Думается, что направленность и конечные результаты этого процесса – возникновение феномена реформаторства в знакомых нам «классических» формах – были сходны на западе и на востоке Европы, хотя отдельные фазы описываемой эволюции могли прийтись в разных странах на разные десятилетия, а то и столетия. Трансферы, т.е. заимствования проектов и моделей преобразований, ставшие весьма многочисленными в XVIIXVIII вв., усиливают представление о реформах как общеевропейском явлении уже с начала Нового времени.

 



[1] Rice E. F.  The Foundations of Early ModernEurope 1460 – 1559.London, 1971. P. 122.

[2] См.  текст трактата на сайте Падерборнского университета:

 http://kw.uni-paderborn.de/fileadmin/kw/institute-einrichtungen/katholische-theologie/Personal/Fenger/Geschichte_und_Theologie_der_Reformation/An_den_christlichen_Adel_deutscher_Nation_von_des_christlichen_Standes_Besserung.pdf (последнее посещение: 4.02.2012)

[3] Емченко Е. Б. Стоглав: Исследование и текст. М., 2000. С. 252.

[4] Там же. С. 253.

[5] Koselleck R. Begriffsgeschichte und Sozialgeschichte // Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. Frankfurt am Main, 1984. S. 120.

[6] Здесь и далее я суммирую наблюдения, изложенные в ряде моих работ: Кром М. М. 1) К пониманию московской «политики» XVI в.: дискурс и практика российской позднесредневековой монархии // Одиссей. Человек в истории. 2005. М., 2005. С. 283 – 303; 2) Хронология губной реформы и некоторые особенности административных преобразований в России XVI века // Исторические записки. Вып. 10 (128). М., 2007. С.373 – 397; 3) Les réformes russes du XVIe siècle: un mythe historiographique? // Annales. Histoire, Sciences Sociales, 64e année, no 3 (mai – juin 2009), p. 561 – 578; 4) Религиозно-нравственное обоснование административных преобразований в России XVI  века // Religion und Integration im Moskauer Russland. Konzepte und Praktiken, Potentiale und Grenzen. 14. – 17. Jahrhundert. Hrsg. von Ludwig Steindorff. Wiesbaden, 2010 (Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. Bd. 76). S. 49 – 64; 5) «Вдовствующее царство»: Политический кризис в России 30-40-х годов XVI века. М., 2010. Гл. 11, особенно с. 564 – 596.

[7] Постановление собора1682 г. об отмене местничества // Хрестоматия по истории СССР XVI – XVII вв. / Под ред. А. А. Зимина. М., 1962. С. 505, 506.

[8] О составлении Уложения см.: Маньков А. Г. Уложение 1649 года – кодекс феодального права России. Л., 1980. С. 42 – 52.