О. Е. Кошелева Е. Н. Наседкин Феномен реформ XVII столетия в России и их интерпретация в XVIII веке.

вкл. .

            Проблема изучения реформ имеет аксиологический аспект, он связан с разной оценкой понятия «нового», «новизны». Как c этой точки зрения обосновывались и оценивались реформы XVII в. современниками, и как они же интерпретировались в XVIII столетии? Данная работа, не стремясь дать исчерпывающие ответы на поставленные вопросы, предлагает некоторые наблюдения и размышления.

В современном понимании реформа – это  сознательное (в основном – системное, как несколько связанных между собою акций) изменениев определенной области государственной или общественной жизни, основанное на ожидании лучшего, на воле человека изменить социум, согласно его представлениям об этом «лучшем», по сравнению с настоящим. Открытое признание возможности изменять установленные в обществе порядки (экономические, социальные, культурные) появилось в эпоху Просвещения, но и тогда в России разделялось далеко не всеми.  Вплоть до сегодняшнего дня идея о том, что надо принимать мир таким, каков он есть, а вмешательство в устроенный миропорядок ведет лишь к катаклизмам – всегда имела твердые позиции в русской культуре и отражена в литературе (Гончаров, Достоевский и др.). В древнерусский период такое отношение к введению новшеств было общепризнанным, хотя и в нем, вопреки всему, новаторы и «прожектеры» (как мыслители, так и практики) были.  Однако понимание ими сути осуществления перемен, их возможностей и обоснования оказываются иными, чем в Новейшее время.

Тем не менее в современной историографии понятие «реформы» применяется к

актам претворения в жизнь «новизны», произошедшим в любом историческом периоде. (Например: Данилевский И.Н. Административные реформы Древней Руси // Административные реформы в России: история и современность. М.; 2006).  Так, для  российского XVII в., к реформам  в современных учебниках истории относят следующие события: а) создание Соборного Уложения 1649 г.; б) церковная реформа Никона, в) реформа в армии (полки нового строя) г) налоговые реформы (соляная пошлина, медная монета); д) торговые уставы; е) отмена местничества, ж) создание высшего учебного заведения (это главный, но, конечно, не полный перечень всех новшеств  XVII в.).  Сравнение этого материала с учебниками истории XVIII в. показывает отсутствие в последних и (за небольшим исключением) такого отбора событий XVII века, и понятия «реформа». В них речь идет о царственной персоне, которая что-либо, «указала…», «постановила» и т.д. Например: «Собрав все древние законы и находящиеся в Судебнике царя Иоанна Васильевича, приказал (царь Алексей Михайлович. – О.К., Е.Н.) их переправить  соответственно тогдашнему состоянию России, и обнародовал их под именем Уложения, имеющего поныне свое действие» (Краткая российская история, изданная в пользу народных училищ Российской империи. М., 1977. С.155). Представляется, что в российской исторической мысли XVIII в. еще не произошла замена понятия «государева указа» на понятие «реформа». В учебных текстах никогда не подчеркивается «новизна» осуществленного акта и никогда не говорится, что именно породило необходимость изменений, им не дается оценок.  Даже Август Шлёцер в своем новаторском «Введении во всеобщую историю» (опубл. в 70-х гг. XVIII в.), утверждая, что предмет истории – это «изучение перемен», никак не отождествлял их с реформами, но видел их «в чудесных путях Провидения». Перемены к лучшему зависят от распространения Просвещения в стране, – писал     Шлёцер,  – а оно, в свою очередь, зависит только от правильного воспитания детей. Проект «воспитания» для изменения социума был главной новаторской идеей и социальным экспериментом Просвещения.

Отсутствие понятия «реформа» вплоть до XIX столетия ставит вопрос о возможности (или невозможности) воссоздания историком феномена, который мы сегодня называем «реформа», но который не вербализировался и, очевидно, не воспринимался как таковой людьми XVII в. Отсутствовало ли понятие «реформа», но в реальности такой феномен был, его просто называли иначе? Или то, что сегодня понимается под феноменом реформ, вообще отсутствовало в Средние века? Трудно однозначно ответить на эти вопросы, тем не менее, для этого, следует обратиться к конкретным исследованиям процессов появления новшеств как 1) в реальной практике исторического бытия, так и 2) в осмыслении их современникам. И то, и другое отражено в текстах, с интерпретации которых и следует начинать. Эти тексты относятся к разным  дискурсам: в головах власть предержащих возникают реформаторские указы, в головах философов возникают социальные проекты (утопии), в головах историков – историографические конструкты реформ. Создание таких конструктов, на наш взгляд, неизбежно как подсобное средство, но они отчетливо не должны отождествляться с реальностью и не подменять собой представления исследуемой эпохи.

В реальной практике вторая половина XVII в. насыщена новшествами, это доказано многими исследованиями. Однако «новизна» отнюдь не являлась для этого периода положительной ценностью, поэтому преподносить их народу «реформаторам» приходилось в других категориях. В реальности введение в жизнь изменений камуфлировалось самыми различными способами: маскировкой нового под давно забытое старое, утверждениями, что «старина поисшаталась…»,  возвращением к истокам (в церковной реформе Никона), просьбами множества подданных (как в Новоторговом уставе), к Божьей воле.

 Почти все «реформы» XVII в. многие современники приняли в штыки. Против Соборного Уложения выступила церковь, против церковной реформы – старообрядцы, налоговые реформы привели к Медному и Соляному бунту, А.Л. Ордина-Нащокина травили, Сильвестра Медведева казнили, другие реформы вызывали просто глухое ворчание. Новшества и их инициаторы вызвали негативную реакцию, так как затрагивали чьи-то жизненные интересы, однако протест был не столько против сути, сколько против самой идеи перемен.

Почему так? Разные тексты отражают одну и ту же средневековую мысль о том, что божественное мироустройство человек не должен менять «самоумне» - т .е. своим умом (так выразился патриарх Никон в отношении составителей Соборного Уложения1649 г.). Человеку в принципе не дано организовывать будущее «своим промыслом». Новшества происходят от нечистых сил, которые  ставят все с ног на голову. Менять заведенный порядок мироустройства могла только сакральная фигура царя, с церковного благословения и при одобрении всей земли. При этом причины нововведений не требовали объяснений, хотя и нуждались в одобрении «всей земли».

В петровское время «новизна» вышла из-под спуда ее открытого неприятия и стала частью  активной государственной политики, поставившей «на конвейер» производство новшеств во всех сферах жизни. Однако и в это время петровские новшества не приветствовались большинством населения. Поэтому и Петр в своих указах стремился так или иначе разъяснить подданным их пользу, обосновать их, обращаясь к житейскому разуму. В его арсенале оказалась смесь аргументов новых («во всем мире так заведено…» и др.) и старых («так у нас было в древние времена…»). Так говорилось в дискурсе государственном. В предложениях «снизу» от прожектеров, введения новшеств обосновывались несколько иначе, первым делом, конечно же, укреплением казенного интереса, а также для воцарения правды и справедливости, которые были нарушены в последние времена (И.Т.Посошков. Книга о скудости и богатстве. М., 2004. С.8).

Нормы, заложенные новшествами XVII в.,  оказались приняты государством века Просвещения, и поддержаны им, хотя петровская «риторика» и утверждала отрицательное отношение к «старой» России. В течение всего XVIII века «работало» Соборное Уложение в качестве основного закона империи; церковь приняла никоновские реформы, отмена местничества приветствовалась и дала толчок появлению Табели о рангах и т.д.  Изучение документов Камер-коллегии показало их весьма любопытное обращение к нормам Новоторгового устава 1667 гг., на котором остановимся подробнее.

Торговые уставы 1653 и 1667 гг. претворили  в жизнь комплекс нововведений в сфере экономической жизни: первый был направлен на организацию внутренних таможенных сборов и введение единых пошлин, второй – регулировал взимание пошлин с иностранных купцов и являлся протекционистским. Их преамбулы разъясняли необходимость введения новых мер регулирования торговли многочисленными просьбами об этом купечества, что не противоречит известным нам сведениям. Преамбула Новоторгового выделяется из ряда других еще и тем,  что в ней имелось развернутое описание нравственных качеств выборных таможенных служителей. Вероятно, в этом нашли свое отражение личные взгляды боярина А.Л. Ордина-Нащокина, который считается основным автором Новоторгового устава. Нащокин был убежден, что исполнение государевой службы (в том числе и норм, заложенных в Уставе) зависит от благочестия исполнителей, которому им предписывалось Уставом следовать в обязательном порядке.

Для Устава1667 г. выборы в таможенные службы являлись задачей «технической» и далеко не главной. Но именно эта статья оказалась востребованной в1739 г. Камер-коллегией, хотя и в предельно сокращенном варианте: от моральных сентенций Ордина-Нащокина остается лишь краткая выдержка: выбранные в таможенники должны иметь «к  Богу  душевную добродетель и правду». К ней присоединены отрывки из двух других именных указов конца XVII в. на ту же тему морального облика выборных таможенников, но весь текст подан в указе1739 г. так, чтобы создать впечатление, что большая часть цитаты взята именно из Новоторгового устава. Указ Камер-коллегии должен был впечатлить Ратушу, в которую он направлялся, серьезной ссылкой на старый авторитетный закон – Устав1667 г.  Убеждения Нащокина в необходимости добродетели как основы успешной службы оставались востребованными и в послепетровский период.

Таким образом, нам представляется, что в первой половине XVIII в., которая обычно оценивается в историографии как совершенно новый в истории России период реформ, компонента XVII в. наряду с действительными переменами играла значимую роль: реформы мыслились как указная практика монарха, новые законы не противоречили действию старых и их риторика иногда оказывалась востребованной.