Д. А. Редин

вкл. .

Нет необходимости доказывать, что масштабные мероприятия, вроде предпринятых Петром I, в своем конечном результате зависели от готовности и способности их восприятия и реализации обществом. При этом важно помнить, что судьба подобных мероприятий в России (в условиях дискретного, неконсолидированного общества) напрямую и во многом зависела от отношения к ним госаппарата, бюрократии всех уровней, и в этом смысле роль местной бюрократии может оказаться не меньшей, если не большей, чем роль центральной. Именно местное чиновничество было призвано по своей сути переводить замыслы реформатора в практическую плоскость.

Сразу же следует оговорить, что восприятие реформ местным чиновничеством рассматривается в данном случае на примере Сибирской губернии. С одной стороны, региональный формат исследования побуждает с осторожностью распространять полученные выводы на всю страну, учитывать местную специфику; с другой, данные, известные в специальной литературе, показывают, что в основных своих чертах сибирские управленцы мало отличались от собратьев в других уголках империи. Крайне ограниченный объем тезисов не дает возможности полноценного и достаточно аргументированного изложения мысли, поэтому считаю необходимым извиниться перед читателем за постулированный стиль своих соображений.

Готово ли было местное чиновничество выполнить свою миссию проводника и исполнителя реформ? Думается, ответ на этот вопрос следует начать с анализа структуры корпуса сибирской бюрократии первой четверти XVIII в. Приступая к реализации преобразований, Петр I был вынужден опираться на уже имевшийся административный ресурс, в первую очередь – на воевод и их приказный аппарат, подвизавшийся на ниве госудаственного управления с конца предшествующего столетия. Сибирь в этом смысле не представляла исключения. Воеводы (коменданты) сибирских городов составляли костяк административного корпуса края и определяли социокультурный облик его верхнего и среднего управленческого звена. В период первой областной реформы на воеводских должностях в Сибири успели послужить 57 человек[1], больше половины из них – 30 человек[2] – в западных ее уездах, наиболее развитых и густозаселенных, включавших пространство от Вятки до Тобола. Усредненный облик сибирского городового воеводы этих лет – пожилой стольник 50 лет, происходивший из мелко- или среднепоместной среды, многие годы (нередко до 10–12 лет) связанный службой с одним регионом. Статусно близкие воеводам ландраты, фактически появившиеся в Сибирской губернии лишь с 1715 г., практически не отличались от первых ни социальным происхождением, ни возрастом, ни карьерами. Из 11 человек, прошедших ландратуру в Сибирской губернии (9 – в западных уездах), более половины были ветеранами сибирской службы[3]. Немногочисленная губернская номенклатура (сидевший в Москве ландрихтер И. Л. Чепелев, бывший дьяк Сибирского приказа, тобольские обер-коменданты стольники И. Ф. Бибиков и С. П. Карпов, в разные годы служившие воеводами по северным и западным сибирским городам, и тобольский ландрат стольник В. П. Греков) также не представляла собой какого-то контраста с основным управленческим контингентом края. Вторая областная реформа, заметно усложнившая структуру местных учреждений, гораздо менее изменила качество управленческого персонала, хотя и разбавила местный административный            корпус людьми, так или иначе прошедшими школу реформ – отставными штаб-офицерами, в т.ч. гвардейцами. Впрочем, число их было крайне невелико. Т.о., никакой кадровой революции в течение трех первых десятилетий в регионе не произошло. Власть здесь олицетворяли тесно связанные друг с другом, в большинстве своем лично знакомые немолодые люди, прошедшие административную выучку XVII в. и сами дети XVII в. Не покидая пределов Отечества, не имея специального образования, они едва ли были готовы воспринимать хоть какие-то новые идеи, репродуцируя в своей практике те методы управления, которые пытался сперва скорректировать, а потом и изменить монарх.

Низшее административное звено регионального управления было представлено руководителями острогов, слобод и казенных заводов. Это был коронный уровень управления ниже уездного, отражавший специфику края длящейся колонизации. До «больших» реформ 1720-х гг. эти коронные администраторы носили родовое наименование приказчиков, хотя некоторым из них, руководящим наиболее важными центрами, в 1712–1719 гг. присваивалось (по аналогии с бывшими воеводами) должностное наименование комендантов. Впоследствии эти люди заняли разнообразные комиссарские должности. Большая часть слобод и острогов (70 единиц) сосредоточивалась все в тех же западных уездах губернии; на их базе с 1720-х гг. формировались местные дистрикты. Подавляющее большинство приказчиков рекрутировалось из местных служилых родов, хотя в качестве исключения документы фиксируют среди этого слоя управленцев московских выходцев. Значительная часть этих приказчиков (если не большинство), находились на административной службе потомственно: в годы петровских реформ многие такие семьи были представлены вторым, а то и третьим поколением своих отпрысков в мелких управленческих должностях. Тобольских, верхотурских, тюменских дворян и детей боярских Аврамовых, Албычевых, Бибиковых, Булгаковых (Бугаковых), Булдаковых (Будаковых), Вистицких, Головковых, Дурасовых, Каченовских, Колокольниковых, Стадухиных, Стрекаловских, Протопоповых, Текутьевых, Томиловых, Фефиловых, Чернышевых, Черкасовых источники обнаруживают на приказчичьих должностях с самых первых годов XVIII в.[4], а отдельные разыскания их родословных показывают, что у многих из них, по крайней мере, отцы работали различную «приказную работу», будучи верстанными в разные категории служилых людей[5]. Дети, боковые родственники, у некоторых – внуки фиксируются делопроизводством в качестве руководителей низшего звена края вплоть до 1730-х гг.

Документационное обеспечение управления в губернии по традиции осуществлялось дьяками (в период петровских реформ их число колебалось от 3 до 11 человек с постепенным уменьшением к концу периода) и подьячими разных статей. За исключением дьяков, подавляющее большинство из которых имели московское происхождение, приказные должности занимали выходцы из местных посадских и служилых фамилий. В соответствии с общероссийской тенденцией приказная среда Сибири демонстрировала наличие в своем составе семейных групп, более выраженных, многочисленных и устойчивых в самых западных уездах (на Вятке), более размытых – в уральских и западносибирских уездах. Очень трудно считать этих людей носителями духа преобразований.

И администраторы, и приказные Сибири на протяжении первой четверти XVIII в. демонстрировали приверженность старым методам управленческой практики. Несмотря на усилия законодателя, они с трудом усваивали не только новые принципы организации делопроизводства, но и саму административную лексику, интенсивно внедряемую реформатором. Сплошной просмотр тысяч документов указанной эпохи показывает, что местное чиновничество не использовало не только слов «реформы», «преобразования», но и новые должностные наменования[6]. Например, более или менее устойчиво в делопроизводственный язык этого времени вошли термины «канцелярист», «подканцелярист», «секретарь», «протокол» (главным образом, в учреждениях губернского уровня). Совершенно отсутствовали в административном словаре края термины «нотариус», «актуариус», «регистратор». Административный тезаурус отражал реальное состояние дел. Последних должностей в учреждениях Сибири просто не существовало; делопроизводство отличалось низкой степенью специализации, продолжал сохраняться «универсальный» характер канцелярского труда, формуляры внутренних документов разного вида отличались неустойчивым характером[7]; внутренняя структура учреждений в целом оставалась прежней (столы и повытья как основные структурные подразделения). Документы 1720-х гг. (время второй областной реформы) даже свидетельствуют о случаях осознанной архаизации должностных наименований. Так, например, генерал В. И. Геннин, курировавший управление горонозаводской промышленностью на востоке России, заменил в своем ведомстве в 1723 г. название «комиссар» (земский, заводской, подчиненный комиссар) на старые «приказчик» и «служитель», объясняя это тем, что именуясь комиссарами, управленцы считают вправе требовать для себя более высоких должностных окладов, нежели именуясь приказчиками (!), хотя на объем обязанностей и полномочий подобная смена названий нисколько не влияла.

Следует констатировать, что эпоха петровских реформ отличалась крайне низким уровнем исполнительской дисциплины в управлении. Методика определения уровня исполнительности на основе изучения канцелярских регистров, предложенная мною в 2005 г., позволяет судить об этом с большой степенью точности[8]. Но даже не вдаваясь в специальные расчеты, достаточно будет указать на то, что вся управленческая система петровской России оказалась буквально парализованной чудовищной неисполнительностью, неизвестной приказной практике XVII в. Коллапс делопроизводства, годами неисполненяемая отчетность вызвали к жизни причудливые формы чрезвычайных учреждений (комиссии, разыскные канцелярии, институт понудительства, в известной мере относимые сюда же полковые дворы), которые, подобно подпоркам, удерживали здание петровской государственности и с помощью которых удавалось, более или менее, прочищать «тромбы» документооборота. Примечательно, что указанная неисполнительность ни в коем случае не являлась следствием осознанного чиновничьего саботажа, оппозиционной реакцией на нововведения, кознями пресловутой «старомосковской» партии. На мой взгляд, она была лишь следствием и ярким признаком неготовности традиционного госаппарата к слишком радикальному курсу преобразований, инициированных царем.

В то же время было бы несправедливым вовсе не видеть в местных администраторах того потенциала, который позволял все-таки так или иначе адекватно справляться с поставленными задачами. В Сибирской губернии он концентрировался, главным образом, в отраслевом сегменте: в управлении горнозаводской отраслью, которая, в силу своей высокотехнологичной природы требовала совершенно иных людей в системе руководящих кадров. Старший административный состав горного ведомства[9], в первую очередь, отличало на общем фоне наличие специальной профессиональной подготовки; большинство этих чиновников являлись артиллерийскими, горными, флотскими и армейскими офицерами разных рангов. Особый облик горнозаводской администрации придавало присутствие в ее рядах заметного количества иностранцев. Необычным для практики местного управления было и то, что среди горных офицеров служила молодежь, люди 25–35-летнего возраста; правда, ведущие позиции в самой мощной ведомственной системе края они заняли позже, в следующем десятилетии XVIII в. Конечно, само по себе иностранное происхождение или наличие военно-технического образования не делало человека исключительно одаренным управленцем, но это были люди, более осознанно понимавшие потребность в переменах, мотивированные на новое качество руководства. Вслед за своим начальником, голландцем Генниным, они были готовы «работать весело», не отписываясь от бесконечных «понудителей» и «подтвердительных указов» стереотипно-унылым: «а по оному исполнить нечего».



* Работа осуществлена при поддержке Федеральной целевой программы «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России» в рамках исполнения государственного контракта 14.740.11.0269 «Человек в условиях социально-культурных трансформаций российского общества в XVI–XX вв.».

[1] Акишин О. М. Российский абсолютизм и управление Сибири XVIII века: структура и состав государственного аппарата. М.; Новосибирск, 2003. С. 86.

[2] Редин Д. А. Административные структуры и бюрократия Урала в эпоху петровских реформ (западные уезды Сибирской губернии в 1711 – 1727 гг.). Екатеринбург, 2007. С. 394.

[3] Редин Д. А. Указ. соч. С. 396.

[4] О некоторых из них см., например: РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Стб 648. Л. 3, 6, 7; Стб 649. Л. 1–2, 16, 17–18, 26–27, 33, 34–37, 40; Стб 650. Л. 1; Стб 654. Л. 1–6; Стб 699. Л. 1 об.–3 об.; Стб 700. Л. 1–21; Стб 861. Л. 1; Стб 864. Л. 1–3.

[5] Как, например, Федор Стрекаловский, отец известного администратора, тюменского сына боярского Максима Стрекаловского. См.: Шашков А. Т. Тюменский иконник XVII века Федор Стрекаловский и его сыновья // Документ. Архив. История. Современность. Сб. мат-лов регион. науч.-практич. конференции (Екатеринбург, 20 – 22 апреля 2000 г.). Ч. I. Екатеринбург, 2000. С. 56–60.

[6] Единственным словом, которое так или иначе маркировало лавину изменений в административной практике петровской эпохи, было употребляемое в изучаемой среде прилагательное «новый» и производные от него: «дело нового основания», «по новосочиненной инструкцыи», «ведомость против нового обрасца» и т.п.

[7] Подробнее см.: Редин Д. А. Организация административного делопроизводства в России первой четверти XVIII в.: к вопросу о степени модернизации государственного управления // Россия и мир: Панорама исторического развития. Екатеринбург, 2008. С. 561–570.

[8] Редин Д. А. Местные учреждения петровского времени как проводники и исполнители законодательства (опыт изучения канцелярского регистра 1720-х гг.) // Проблемы истории России. Вып. 6: От средневековья к современности. Екатеринбург, 2005. С. 138–152.

[9] Низовое звено горного ведомства (администраторы заводских и земских контор Сибирского обер-бергамта) по своему социокультурному облику, напротив, не отличалось от управленцев учреждений общего управления: все те же местные дети боярские и посадские, которые, обычно, переводились на свои должности с аналогичных общегражданских.