Судебное дело об убийстве семьи Подшиваловых

вкл. .

Ровно пять месяцев тому назад, в одном из уездов Московской губернии, именно в Богородском, случилась страшная кровавая драма, о подробностях которой нельзя говорить без содрогания. Убийство это, со всеми его ужасами, со всей его потрясающей обстановкой, произвело глубокое впечатление на всех, до кого дошла весть о нем.

На крещение, 6 января по утру, один из крестьян деревни Молзиной, Ефим Гаврилов, пошел было опохмелиться в молзинский питейный дом, отстоящий на расстоянии полуверсты от деревни. Подходя к кабаку, Гаврилов, к удивлению своему, увидел ставни дома запертыми, а дверь полурастворенной. Мужик перешагнул через порог и остановился: в комнате никого не было. «Кузьма Федорыч! А Кузьма Федорыч: крикнул он. Ульяна!...». Ответа не последовало. Вдруг до слуха его донеслось что-то похожее на стон. «Тетя, тетя!» звал с печки слабый, дрожащий голос ребенка. У мужика сердце екнуло. «Что-то неладно», подумал он и вышел из кабака. Придя в деревню, он рассказал кое-кому из своих односельцев обо всем виденном и слышанном и вместе с несколькими крестьянами пошел опять в питейный дом.

Едва переступили пришедшие за стойку, как глазам их представилась ужасная картина. Хозяин кабака, мещанин Козьма Федорович Подшивалов, и жена его лежали за стойкой на полу с раздробленными головами. На печи, тоже с разбитыми головами, но еще с признаками жизни, шевелились трое детей их: Наталья 15-ти лет, Марфа 8ми и Таня 4-х лет.

Страшная весть облетела в одну минуту всю окрестность. Приехал местный уездный врач, привез живых еще детей к себе на квартиру и день и ночь не отходил от страдалиц. Но ни усилия, ни средства медицинской науки не могли спасти двух невинных мучениц: Наталья умерла через два дня, Марфа через четыре, обе не приходя в сознание, а маленькая, четырехлетняя Таня ожила, благодаря попечениям своего благодетеля, а через несколько времени и совсем выздоровела. Провидение, сохранив вместе и нить, по которой возможно было добраться до кровавой истины: показания маленькой Тани дали повод к открытию преступления. На запросы следователя и врача она объявила, что был солдат Василий, живет в Молзине, на фабрике, против колодца, из которого мы брали воду. Этот солдат заложил у нас сапоги и на праздниках приносил хлеб. Был еще молзинский мужик, который прежде украл у нас кадку».

В деревне Молзиной, против колодца, действительно оказалась фабрика крестьянина Сарафанова, который показал, что жил у него в работниках солдат Василий Иванов Комаров.

Начались розыски, и Василий Комаров (29 лет) был найден в деревне Фрязиной у крестьянина Хрисанфа Осипова. На допросы, сделанные Комарову, он сначала утверждал, что в убийстве семейства Подшиваловых он невинен, что в ночь с 5-го на 6-е он пробыл у крестьянина Хрисанфа Осипова, что сапоги свои он действительно заложил в кабаке за три шкалика, и что действительно перед праздником Рождества Христова он пропил в том же кабаке целый ржаной хлеб. Но когда Хрисанф Осипов, его жена и другие лица не подтвердив слова Комарова, показали, что Комаров пришел к Хрисанфу Осипову только утром 6-го января, тогда Комаров сам изъявил следователю желание во всем чистосердечно признаться.

Попросив у следователя косушку водки, Комаров сказал следующее:

«Поужинавши 5 января, пошел я к крестьянину деревни Фрязиной Архипу Андрееву Пудину, без всякого умысла. Но еще 4 января, бывши с Пудиным в деревне Назимихе, у крестьянина Никанора Иванова Щукина, вместе с крестьянином деревни Топорковой Осипом Васильевым Черемухиным, мы сговорились ограбить молзинский питейный дом. Поэтому, 5-го числа вечером мы с Пудиным отправились к Черемухину, в деревню Топоркову, где нас дожидался Щукин на своей лошади. Тут мы потихоньку от родителей Осипова роспили вчетвером штоф водки, не знаю, на чей счет, и потом, не сказавши никому, отправились грабить. В четверть десятого, как сказал нам сам целовальник, мы прибыли в кабак. Щукин остался возле лошади, а мы втроем вошли в кабак и встретили в сенях сидельца. Под залог шапки Осипова спросили косушку водки. Дети спали на печи; жены не было. Мы стали около стойки; сидельцы за ней. Выпивши косушку, я отошел к двери, оробевши, что решились на дурное дело, которое предумышленно намеревались совершить еще 4-го января, и хотел бежать. Тогда Архип ударил сидельца безменом в висок. Тут выскочила жена его; а Архип был уже за стойкой. Она схватила его за шею; но в то время Осип Васильев Черемухин, зайдя за стойку, ударил ее шкворнем, и она упала, после чего Архип и Осип продолжали наносить удары лежащим – первый безменом, второй шкворнем. Я все время стоял у двери и не мог сдвинуться с места. Архип и Осип, добивши стариков, сказали мне, что убьют и меня, если я не стану помогать им убить девочек на печке. Я взлез на печку, ударил безменом по чему попало, но когда услыхал крик лежащих девочек, то бросил безмен, объявив, что больше бить не могу. После того влезли на печку Архип и Осип и стали бить девочек. Когда девочек добили до того, что они замолчали, мы стали выносить добро…..

[…]Суд открылся чтением обвинительного акта, составленного прокурором полевого военного суда А. А. Цвеленевым. Прочитав этот акт, в котором со всеми ужасающими подробностями была рассказана мрачная драма, г. прокурор, с ясностью и строгостью осуждения, подобающей этому важному делу, вывел те обвинительные пункты, против которых защитники должны были возражать или согласиться. Очевидная преступность обвиненных лиц не подлежала, конечно, сомнению, и защитнику оставался один путь: не опровергая факта преступления, обратить внимание суда только на относительную степень преступности каждого лица и на применение к ним смертной казни. Ему оставалось подействовать разве что на сердце судьи, от которого зависело решение участи обвиненных, и силою своего убедительного слова заставить его приложить к троим преступникам не одинаково строгие и неумолимые статьи военно-уголовного кодекса.           

Публичный военно-уголовный суд в Москве // Северная Почта. 1865. № 123. 9 июня.

 

 

Речь защитника.

Гг. судьи! Еще раз обращаюсь к вашему справедливому чувству; помните, что применение страшного наказания ко всем трем преступникам будет более нежели несправедливо – будет тяжкий грех; всмотритесь попристальней в то, что применение этого наказания к Черемухину и Комарову будет также несправедливо, а применение его к одному из них будет основываться лишь на их показаниях друг о друге. Берегитесь кровавой ошибке… Вспомните несчастные процессы невинноказненных, вспомните последний день осужденного Виктора Гюго и особенно то место из этого великого творения, когда осужденному на смертную казнь читают смертный приговор, а он в это время сосредотачивает все свое внимание и любуется солнечным зайчиком, пробившимся сквозь тюремное окно и игравшим на стене его каземата; вспомните, что заточение в рудниках тяжелее моментального страдания; не отнимайте у общества три рабочие единицы, в рудниках, на железной цепи они все-таки будут ему полезны; но не отнимайте, наконец, у самих подсудимых возможности раскаяться в своем преступлении и загладить его перед Богом, и перед людьми…

При словах Зарина не отнимайте, наконец, у самих подсудимых возможности раскаяться в своем преступлении и загладить его перед Богом, и перед людьми…. Арестанты почти с воплем бросились на колени: «пожалейте нас, несчастных и войдите в наше положение». Публика, непривыкшая к обрядам публичного суда, выразила свое сочувствие к речи защитника громкими рукоплесканиями, которые, впрочем, были остановлены по первому слову председателя.

[…]Председатель объявил, что суд кончен и просил публику разойтись. Через четыре часа публика, имевшая терпение дожидаться вне дома столько времени, снова вошла в зал. Снова тишина и опять звонок. Председатель, обратившись к преступникам, прочел 631 и 635 ст. полевого военного уложения, в которых сказано: «Грабеж лиц, домов и убийство жителей, а также нападение с оружием на безоружного жителя наказывается смертью», и 400 ст. устава военного судопроизводства, где изображено, что «военный суд должен определять наказание, за уличенные преступления без всякой поноровки, не принимая в соображение никаких облегчающих вину обстоятельств, потому что об этом должно рассуждать высшее начальство, к которому представляется приговор на конфирмацию»; и затем произнес решение полевого военного суда, сущность которого заключалась в следующем: «Военный суд признавая солдата В. И. Комарова и крестьян О. В. Черемухина и Н. И. Щукина виновными в убийстве мужа и жены Подшиваловых, нанесении смертельных ран трем дочерям и ограблении их имущества, с обдуманным заранее намерением, единогласно приговорил казнить их – Комарова, Черемухина и Щукина смертной казнью – расстрелянием; но не приводя сего приговора в исполнение, представить оный на конфирмацию командующему войсками московского военного округа.

Публика молча стала расходиться. Был 9-й час вечера.

Полевой военный суд над солдатом Комаровым и крестьянами

Черемухиным и Щукиным // Голос. 1865. № 173. 25 июня

Судебное заседание

Председатель: А знал ли ты Комарова до совершения преступления?

Черемухин: Не могу знать… Я никаких дел не имел с ним.

Председатель: Позвольте попросить вас. Батюшка (обращаясь к священнику), сказать этому преступнику, что нераскаяние есть один из тягчайших грехов (Священник, надев эпитрахиль и взяв крест со св. евангелием, начал увещевать тихим голосом)

Черемухин: Ей Богу, батюшка, таких дел не делал; меня взяли ночью, в трех верстах от нашей деревни. А в нашей деревне на меня ни один человек не пожалится: кажется, курицы не изобидел. Что я сказал правду, вот вам, коли хотите, и крест христов и свято евангелие. А я знать ничего не знаю и не виноват. Вот оно что!

Прокурор: Что вы думаете, г. защитник, о таком запирательстве?

Защитник: Позвольте мне не отвечать на этот вопрос. Сознаваться или не сознаваться за подсудимых я не могу, это дело их самих: определить же и взвесить достоверность их сознания или запирательства – есть дело суда.

Прокурор: Объяснение этого запирательства, последовавшего за признанием, необходимо. Вы виделись с подсудимым в местах заключения и читали само дело. Для того, чтобы опровергнуть верность следствия, должно представить факты.

Черемухин: Я никуда не отлучался. Я говорю как перед смертью, Ей Богу, я Комарова сроду не видал, и не знаю, что он есть за человек.

Черемухин: Ваше благородие! Я объяснял следственному Щелканову и просил его переследовать мои дела; но он отказал мне, а я вот безвинно шесть месяцев просидел в тюрьме.

Председатель: Когда вы сидели вместе, то не говорили между собой об этом деле?

Черемухин: Мы сидели вместе только одну неделю и ни о каких делах не говорили.

Голос. 1865. № 172. 24 июня

Суд приговорил виновных, которые во всем обличены, к смертной казни, расстрелянием. Потому ли приговор до сих пор не был конфирмован и приведен в исполнение, что четвертый злодей, участвовавший в этом убийстве, по показанию приговоренных, не найден был, или по другим причинам – нам неизвестно. Наконец, этот четвертый подсудимый, оговоренный осужденными и сознавшимися, был взят и над ним, в субботу, 27 ноября – был произведен полевой военный суд. Заседание суда началось в 10 часов по утру; зала наполнилась посетителями, преимущественно военными чинами; во все время царствовала тишина, порядок и спокойствие, потому, во-первых, что посетители, видимо, были заинтересованы этим делом, во-вторых и потому, что роздано было, если не ошибаемся, только сто билетов, что по небольшому помещению было необходимо.

Русские ведомости. 1865. № 141. 30 ноября

29 мая назначен был полевой военный суд над временно-отпускным рядовым 39-го пехотного полка Василием Ивановым Комаровым и крестьянами Богородского уезда: Осипом Васильевым Черемухиным и Никанором Ивановым Щукиным, за убийство сидельца питейного дома, близ деревни Молзиной, клинского мещанина Козьмы Подшивалова, его жены Ульяны и двух дочерей, за нанесение смертельных ран третьей дочери. Стечение публики было громадное; вся зала бывшей гостиницы «Европа», где имел быть суд, была наполнена любопытными зрителями; столы, стулья, скамьи, шкафы. Сундуки, окна и самое даже казнохранилище московских местных войск, обнесенное деревянной решеткой –все было занято публикой.

Суд начался в 2 часа. Размещение судей, прокурора, защитника и подсудимых, как в судах публичных; арестанты вошли в зал вместе с избранным ими защитником, кандидатом прав А. П. Зариным. Тишина. Председательский звонок прозвенел и председатель, объявив, что начинается суд, сказал, обращаясь к арестантам:

«Вы слышали, что мы (указывая на окружающих его судей) назначены для того, чтоб судить вас за преступления, возводимые на вас: так не имеете ли вы против кого-нибудь из нас предъявить какое-либо подозрение или отвод?

Преступники (все вместе). Мы никого из вас не знаем и подозрений ни на кого не имеем.

Голос. 1865. № 170. 22 июня