ПОСЛЕ СТАЛИНА Позднесоветская личность / Subjectivity in the Late Soviet Union (1953-1985)

вкл. .

sait

Программа конференции

25-26 апреля 2014 г.

Европейский университет в Санкт-Петербурге
При поддержке ФГУП «Гознак»

*Все секции и основной доклад проводятся в Конференц-зале ЕУСПб

Пятница, 25 апреля

9.15-9.45 – Регистрация

9.45-10.00 – Вступительное слово

Анатолий Пинский (Европейский университет в Санкт-Петербурге)

10.00-12.00 – СЕКЦИЯ 1: СТАЛИНСКОЕ ПРОШЛОЕ, ИСТОРИОГРАФИЯ И ПРОДВИЖЕНИЕ ВПЕРЕД

Ведущий: Джонатан Брукс Платт (Университет Питтсбурга, США)

  • Анна Крылова, (Университет Дюка, США), «Проблема социалистического субъекта и западная историография» ("On 'Being Soviet' and 'Speaking Bolshevik': Unraveling Histories and Historiographies of the Socialist Self")
  • Анатолий Пинский (Европейский университет в Санкт-Петербурге), «Истоки индивидуальности в эру Хрущёва: идеологическая сложность и противоречия при Сталине» ("The Origins of Khrushchev-Era Individuality: Ideological Complexity and Contradiction under Stalin")
  • Алексей Тихомиров (Гете университет Франкфурт ам Майн, Германия), «"Портрет обывателя в письмах во власть: (не-)советское "я" между государственными ожиданиями и личным опытом после Сталина»
  • Борис Фирсов (Европейский университет в Санкт-Петербурге), «"По ту сторону Фуко": роль "сильных" субъектов в преодолении коллективного страха»

Комментатор: Йохен Хелльбек (Ратгерский университет, США)

Обед – 12.00-13.00

13.00-15.00 – СЕКЦИЯ 2: ЛЮБОВЬ, СЕМЬЯ И ДРУЖБА В ПРОСТРАНСТВЕ И ВРЕМЕНИ

Ведущий: Наталия Лебина (Северо-Западный научно-исследовательский институт культурного и природного наследия)

  • Сюзан Рид (Университет Шеффилда, Англия), «Обживая поздне-советскую современность» ("Making Oneself at Home in Late Soviet Modernity")
  • Дарья Бочарникова (Европейский университет-институт во Флоренции, Италия; Смольный институт, Санкт-Петербург), «Встраивая индивидуальность в коммунистическое будущее: перспектива группы НЕР (1966)» ("Accommodating Individuality in the Communist Future: The Vision of the NER Group (1966)")
  • Мария Майофис (Школа актуальных гуманитарных исследований Российской академии народного хозяйства и государственной службы, Москва), «"Оттепельный" субъект и идея национального Gemeinschaft: к истории Всероссийского хорового общества»
  • Анна Фишзон (Уильямс-колледж, США), «Любовь, превосходство и дружба хиппи: "Бременские музыканты" или ещё одна причина распада Советского Союза» ("Hippie Performance of Love, Transcendence, and Friendship: Bremenskie Muzykanty, or Another Reason the Soviet Union Collapsed")

Комментатор: Олег Хархордин (Европейский университет в Санкт-Петербурге)

Кофе-брейк – 15.00-15.30

15.30-17.30 – СЕКЦИЯ 3: РАБОЧИЕ И РАБОЧЕЕ МЕСТО

Ведущий: Сергей Яров (Европейский университет в Санкт-Петербурге)

  • Галина Орлова, (Южный федеральный университет, Ростов-на-Дону; Европейский гуманитарный университет, Вильнюс, Литва; Центр гуманитарных исследований Российской академии народного хозяйства и государственной службы, Москва), «Преображенные трудом: движение коммунистических бригад и диспозитивы субъектификации (1950-1970-е гг.)»
  • Юрий Зарецкий (Национальный исследовательский университет Вышая школа эконимики, Москва), Юлия Ткаченко (Российский государственный гуманитарный университет, Москва), «Автобиографии трудящихся: конструирование советской идентичности в 1950-е-1980-е гг.»
  • Андрей Щербенок (Московская школа управления Сколково), «Марксизм минус общество: позднесоветский технократизм и его постсоветская судьба»
  • Олег Лейбович (Пермский государственный институт искусств и культуры), «Работники карательного аппарата в Молотовской области: генезис субъектности (1953-1956)»

Комментатор: Анна Крылова (Университет Дюка, США)

Кофе-брейк – 17.30-18.00

18:00-19:30 – Основной доклад

Алексей Юрчак (Калифорнийский университет в Беркли, США), «Субъекты, публики, исследователи: поздний социализм тогда и теперь»

***

Суббота, 26 апреля

10.00-12.00 – СЕКЦИЯ 4: КИНО И ЛИТЕРАТУРА В ЦЕНТРЕ И РЕГИОНАХ

Ведущий: Наталья Потапова (Европейский университет в Санкт-Петербурге)

  • Полли Джонс (Оксфордский университет, Англия), «Пересматривая советские идентичности в героических биографиях позднего социализма» ("Re-imagining Soviet Identities in Late Socialist Heroic Biography")
  • Михаил Рожанский (Центр независимых социальных исследований и образования, Иркутск), «Испытание Сибирью: настоящий человек в фильмах и на стройках 1959 года»
  • Илья Кукулин (Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики, Школа актуальных гуманитарных исследований Российской aкадемии народного хозяйства и государственной службы), «Между экспортным битничеством и социалистическим неореализмом: модусы изображения "иностранной" повседневности в советской культуре 1960-х годов как проекты изменения советского субъекта»
  • Синтия Хупер (Колледж Святого Креста, США; Центр русских и евразийских исследований им. Дэвиса Гарвардского университета) «Любовь, освобождение и поздне-советская "сказка"» ("Love, Liberation, and the Late-Soviet 'Fairy Tale'")

Комментатор: Игал Халфин (Тель-Авивский университет, Израиль)

Обед – 12.00-13.00

13.00-15.00 – СЕКЦИЯ 5: ДИССИДЕНСТВО, НЕЗАВИСИМЫЕ СООБЩЕСТВА И САМОДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Ведущий: Юлия Сафронова (Европейский университет в Санкт-Петербурге)

  • Юлиане Фюрст (Университет Бристоля, Англия), «Все мы живём в жёлтой подводной лодке...: поздне-советские субъективности под микроскопом: история ленинградской коммуны» ("We Аll Live in a Yellow Submarine...: Late Socialist Subjectivities under the Microscope: The Story of a Leningrad Commune")
  • Бенджамин Натанс (Университет Пенсильвании, США), "Заговорившие рыбы: o мемуарах советских диссидентов" ("Talking Fish: On Soviet Dissident Memoirs")
  • Лев Крыленков (Мемориал, Санкт-Петербург), Геннадий Кузовкин (Мемориал, Москва), «Материалы к истории независимых сообществ в послесталинском СССР, 1953-1987»
  • Белла Остромоухова (Университет Париж-Сорбонна, Франция), «Субъективное восприятие перемен через призму послесталинских студенческих театров»

Комментатор: Eлена Здравомыслова (Европейский университет в Санкт-Петербурге)

Кофе-брейк – 15.00-15.30

15.30-17.30 – СЕКЦИЯ 6: БЫТИЕ И ЧУВСТВО «С ЮЖНЫХ ГОР ДО СЕВЕРНЫХ МОРЕЙ»

Ведущий: Майка Леманн (Университет Кёльна, Германия)

  • Сергей Абашин (Европейский университет в Санкт-Петербурге), «Быть советским в Центральной Азии: просматривая семейные фотоальбомы»
  • Марк Липовецкий (Университет Колорадо-Боулдер, США), «"Прогрессор" и субъект внутренней колонизации» ("The 'Progressor' and the Subject of the Internal Colonization")
  • Алексей Голубев (Университет Британской Колумбии, Канада; Петрозаводский государственный университет), «Западный наблюдатель и западный взгляд в аффективном менеджменте советской субъективности»
  • Артемий Калиновский (Университет Амстердама, Голландия), «Нурекская ГЭС и новый таджикский рабочий» ("The Nurek Dam and the Making of the New Tajik Man and Woman")

Комментатор: Сэмуэль Хирст (Европейский университет в Санкт-Петербурге)

17:30-18:00 – Подведение итогов

*Организатор конференции: Анатолий Пинский, доцент, Факультет истории, Европейский университет в Санкт-Петербруге

ПОСЛЕ СТАЛИНА
Позднесоветская личность / Subjectivity in the Late Soviet Union (1953-1985)

25-26 апреля 2014

Европейский университет в Санкт-Петербурге
При поддержке ФГУП «Гознак»

Последнее десятилетие отмечено изданием множества серьезных исследовательских работ, посвященных хрущёвскому периоду. Продолжает появляться все больше и больше исследований, посвященных эпохе Брежнева и в целом – позднему социализму. В фокусе многих из этих работ оказывается то, каким образом советские граждане откликались на перемены и «сохранение курса», имевшие место в Советском Союзе после смерти Сталина. Общее видение в историографии периода позднего социализма было существенно дополнено и трансформировано благодаря изучению того, как советские граждане реагировали на возвращение узников ГУЛАГа, на развитие средств массовой информации, изменения языка власти, а также многих других социальных, культурных и политических явлений (1). Мы хотели бы пригласить к участию в нашей конференции тех, кто работает в данном направлении и занимается исследованием советской субъективности, изучает личный опыт советских людей, женщин и мужчин. Цель нашей конференции рассмотреть множество образцов поведения личности и способов организации опыта, распространенных в послесталинский период, и прежде всего то, как советские граждане присваивали эти образцы, перестраивали их или не справлялись с ними, сомневались и отказывались от предложенных образцов. Таким образом, мы рассчитываем объединить те направления в историографии, которые связаны с исследованием хрущевского и брежневского периодов, и те приемы исследования, которые использовали в 1990-2000-ные годы историки раннего советского времени для исследования опыта «советского» и других способов формирования личности, советской «субъективности» (2).

Стоит отметить, что работа над исследованием послесталинской субъективности уже началась. В своей книге 1999 года The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices Олег Хархордин говорил о том, что практики зрелого социализма создали субъекта, ценящего приватность, автономность и личное достоинство. В работе, опубликованной в 2006 году Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation, Алексей Юрчак оспаривал традиционное разделение на частное и публичное Я, приписываемое человеку позднего социализма, и подчёркивал, что субъект не существует вне языка, а конструируется именно в процессе ритуализированных речевых актов. В своей статье 2008 года "'Banality of Evil,' Mimicry, and the Soviet Subject: Varlam Shalamov and Hannah Arendt," Светлана Бойм писала о повествователе "Колымских рассказов" как о фигуре усложняющей единое понимание "советской субъективности", предполагающей приватность и пространство для свободной мысли (3). Картина позднего социализма, которая представлена в подобных исследованиях, ни в коем случае не является единой. Ещё многое относительно послесталинских субъективностей остаётся не изученным, не только из-за сложности той картины, которая стала складываться благодаря проведенным исследованиям, но также из-за большого числа источников личного просхождения, оставленых жившими в то время людьми – прежде всего, писем, записных книжек, дневников - которые только теперь стали доступны исследователям.

Мы надеемся, что наша конференция будет способствовать продуктивному развитию исследования существовавших во времена Хрущева и Брежнева способов интериоризации опыта и формирования личности. И в результате нам удастся показать разные видения советской жизни, разные субъективности, сосуществовавшие в одно время после смерти Сталина в Советском Союзе. Вот круг вопросов, которые (не ограничиваясь ими) обсуждается в докладах на конференции (4):

Распространение образцов:
• Какие модели «я» и образцы поведения предполагались в эпоху позднего социализма, и как они менялись с течением времени?
• Как это соотносится с идеями эпохи Сталина, эпохи Ленина, или идеями дореволюционного времени?
• Что привело к созданию новых образцов поведения и восприятия мира, медленным или резким трансформациям, неуловимым или значимым изменениям старых моделей? Наследие дореволюционного времени, сопротивление навязываемым образцам, порожденное альтернативными прочтениями марксизма-ленинизма, социально-экономической модернизацией, новыми практиками, новыми дискурсивными режимами, холодной войной и обменом с Западом, Восточной Европой и странами третьего мира? (5)
• Кто в государственно-партийных институтах и за их пределами претендовал на развитие и контроль этих способов восприятия и образцов поведения?
• Насколько похожие образцы существовали в разных городах, регионах или республиках? Среди групп, отличающихся с т.з. возрастной, гендерной, классовой, национальной идентичности? (6)
• Можем ли мы называть эти образцы «современными» субъективностями? (7)
• Какие слова или фразы использовались для описания образцов? Например, как продолжал свое существование термин «новый советский человек» в постсталинские годы?
• В каких художественных, литературных и других изобразительных формах они были представлены? Насколько некоторые жанры считались более приемлемыми для репрезентации определенного образца, чем другие?
• Насколько распространенные модели поведения и образцы личности соответствовали утверждению нормативных или иных форм субъективности?

Рецепция:
• В плане теории, как мы можем концептуально определить субъект во время акта восприятия? (8)
• Как были восприняты, переформулированы и поставлены под сомнение различные идеалы? Насколько противоречивым было восприятие нормативных образцов? (9)
• Когда мы говорим о восприятии, в какой степени мы ссылаемся на намерения, убеждения, или внутренний мир наших субъектов, а не на формы репрезентации, к которым у нас есть доступ? (10)
• Каким образом мы должны читать их слова или репрезентации? Насколько стоит воспринимать слова буквально, а насколько читать между строк? (11)
• Насколько широким было пространство свободы от партийного контроля и условностей? (12)
• Какими институциональными или социальными практиками конструировались субъективности? Какова роль в этом семьи, друзей, школы, работы? (13) Какова роль способов потребления и взаимодействия с материальным миром?
• Каким образом создание «себя», личного было связано с созданием общественного? (14)
• Каким образом написание истории общества или описание истории жизни другого человека влияло на создание собственной субъективности? (15)
• До какой степени в одном и том же человеке наряду с новыми субъективностями сосуществовали и старые субъективности? Как субъективность человека изменялась в зависимости от контекста, в котором он / она «обретали» себя и в зависимости от выбранного жанра, в котором он / она выражали себя? (16)
• Как влияли на восприятие география, пол, классовая принадлежность и национальность?
• Как урбанизации и социально-экономическая модернизация позднесоветского периода влияла на природу восприятия идеалов?

1. К их числу относятся исследования Miriam Dobson, Khrushchev's Cold Summer: Gulag Returnees, Crime, and the Fate of Reform after Stalin (Ithaca: Cornell University Press, 2009); Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire that Lost the Cold War (Ithaca: Cornell University Press, 2011); Alexei Yurchak, Everything was Forever, Until It was No More: The Last Soviet Generation (Princeton: Princeton University Press, 2006).

2. Например, см. Stephen Kotkin, Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization (Berkeley: University of California Press, 1995); Igal Halfin and Jochen Hellbeck, "Rethinking the Stalinist Subject: Stephen Kotkin's 'Magnetic Mountain' and the State of Soviet Historical Studies," Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 44: 3 (1996): 456-63; Anna Krylova, "The Tenacious Liberal Subject in Soviet Studies," Kritika 1: 1 (Winter 2000): 119-46; Igal Halfin, From Darkness to Light: Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia (Pittsburg: University of Pittsburg Press, 2000); Jeffrey Rossman, Worker Resistance under Stalin: Class and Revolution on the Shop Floor (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005); Jochen Hellbeck, Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006); Lilya Kaganovsky, How the Soviet Man Was Unmade: Cultural Fantasy and Male Subjectivity under Stalin (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2008); Choi Chatterjee and Karen Petrone, "Models of Selfhood and Subjectivity: The Soviet Case in Historical Perspective," Slavic Review 67: 4 (Winter 2008): 967-86; Йохен Хелльбек, «Жизнь, прочтенная заново: самосознание русского интеллигента в революционную эпоху» (пер. с англ. А. Щербенка), Новое литературное обозрение 116 (2012). Для субъективности при Горбачеве и после распада Советского Союза, см. Irina Paperno, Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams (Ithaca: Cornell University Press, 2009).

3. В числе прочих исследований на тему послесталинской субъективности, см. Thomas Wolfe, Governing Soviet Journalism: The Press and the Socialist Person after Stalin (Bloomington: Indiana University Press, 2005).

4. Для введения в понимание концепции субъективности, см. Nick Mansfield, Subjectivity: Theories of the Self from Freud to Haraway (St. Leonards: Allen & Unwin 2001); Юрий Заретский, «История субъективности и история автобиографии: важные обновления», Неприкосновенный запас 3: 83 (2012).

5. О сопротивлении режиму в эпоху Сталина, см. Rossman, Worker Resistance under Stalin. О сохранении неофициальных дискурсов в ранее советский период, см. David L. Hoffman, "Power, Discourse, and Subjectivity in Soviet History," Ab Imperio 3 (2002): 277.

6. Относительно гендерного аспекта вопроса, см. Anna Krylova, Soviet Women in Combat: A History of Violence on the Eastern Front (Cambridge: Cambridge University Press, 2010).

7. См. Alexander Etkind, "Soviet Subjectivity: Torture for the Sake of Salvation," Kritika 6: 1 (Winter 2005): 171-86; Hoffman, "Power, Discourse, and Subjectivity in Soviet History," 275.

8. Интересная и неоднозначная концептуализация субъекта представлена у Paul John Eakin, How Our Lives Become Stories: Making Selves (Ithaca: Cornell University Press, 1999).

9. Для знакомства с противоположной точкой зрения, см. Mark D. Steinberg, Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910-1925 (Ithaca: Cornell University Press, 2002); Eric Naiman, "On Soviet Subjects and the Scholars Who Make Them," Russian Review 60 (July 2001): 314.

10. Йохен Хелльбек, ««Советская субъективность» - клише?», Ab Imperio 3 (2002): 397-98; Thomas Seifrid, "Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin, and: Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams (review)," Kritika 11: 4 (Fall 2010): 912, 917-18.

11. Йохен Хелльбек, ««Советская субъективность» - клише?», 400; Naiman, "On Soviet Subjects and the Scholars Who Make Them."

12. Относительно пределов и последствий государственной политики формирования субъективности в 30е годы, см. Golfo Alexopoulos, "Portrait of a Con Artist as a Soviet Man," Slavic Review 57: 4 (Winter 1998): 774-90.

13. По поводу "интер-субъективности" см. Malte Griesse, "Soviet Subjectivities: Discourse, Self-Criticism, Imposture," Kritika 9: 3 (Summer 2008): 624.

14. Для ознакомления с подобной связью см., например, Paperno, Stories of the Soviet Experience.

15. См., например, Paperno, Stories of the Soviet Experience, Chapter 1.

16. Светлана Бойм, «Как сделана «Советская Субъективность»?», Ab Imperio 3 (2002): 292; Naiman, "On Soviet Subjects and the Scholars Who Make Them," 312-13. Подробнее об обсуждении проблемы жанра в немецкой историографии, см. Peter Fritzsche, The Turbulent World of Franz Goell: An Ordinary Berliner Writes the Twentieth Century (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), "Chapter 2: Franz Goell's Multiple Selves," 32-77.

Рабочими языками конференции является русский и английский.

По итогам конференции в Издательстве Европейского университета в Санкт-Петербурге будет опубликован сборник на русском языке, в который войдут прошедшие рецензирование (peer-reviewed) статьи участников, подготовленные на основе докладов.

After Stalin:
Subjectivity in the Late Soviet Union (1953-1985)

April 25-26, 2014

The European University at Saint Petersburg
With the Support of FGUP (Federal State Unitary Enterprise) "Goznak"

The last decade has witnessed the publication of a number of richly researched studies of the Khrushchev and Brezhnev years. Many of these histories focus on the ways in which Soviet citizens responded to the various continuities and changes that defined the post-Stalin Soviet Union. Our understanding of the post-Stalin era has been fleshed out and reframed by investigations of societal reactions to phenomena such as the release of prisoners from the gulag, the growth of mass media, and changes to official language, among many other social, cultural, and political trends. (1) Our conference builds on these investigations by focusing squarely on the Soviet subject her/himself. We aim to examine the personality ideals in circulation after Stalin and above all the ways in which Soviet citizens assimilated, recast, and/or challenged these ideals. In so doing, we seek to combine the post-Stalin historiography with the 1990s and 2000s literature on "Soviet" and other subjectivities of the Lenin and Stalin eras. (2)

To be sure, post-Stalin subjectivities have to some extent been explored by previous scholars. In his 1999 study, The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices, Oleg Kharkhordin argued that practices of mature Soviet society created a subject who valued privacy, autonomy, and personal dignity. In his 2006 Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation, Alexei Yurchak challenged the conventional division of the late socialist citizen into a private and public self, and posited a subject existing not prior to language but constructed by ritualized speech acts. And in her 2008 article "'Banality of Evil,' Mimicry, and the Soviet Subject: Varlam Shalamov and Hannah Arendt," Svetlana Boym wrote of narrators in Kolyma Tales who complicate singular notions of "Soviet subjectivity" and create room for independent thought. (3) The image of the post-Stalin era that emerges from these and other studies is in no way unitary. Many more questions remain to be asked of post-Stalin subjectivities not only because of the complex picture sketched by these earlier studies, but also because of the large number of contemporaneous personal sources – letters, notebooks, and diaries, among others – now available to scholars.

Our hope is that our conference will lead to productive exploration of the creation, reception, and negotiation of post-Stalin personality ideals and to the creation of a picture of the late Soviet Union that includes various subjectivities within its frame. Questions asked in the papers to be presented include, but are not limited to, those listed below. (4)

Ideals in Circulation:

• What personality ideals were proposed in the late socialist period and how did they change over time?
• How did they relate to Stalin-era, Lenin-era, or pre-revolutionary ideas?
• What led to the creation of new ideals or subtle or significant changes to the old? Pre-revolutionary holdovers, resistance informed by alternative readings of Marxism-Leninism, socio-economic modernization, new practices, new discursive regimes, the Cold War and exchange with the West, Eastern Europe, and the Third World? (5)
• Who, both within and beyond Party-state institutions, advanced and monitored the ideals?
• To what extent did similar ideals exist in different cities, regions, or republics? For different age groups, genders, classes, or nations? (6)
• Can we refer to the ideals as "modern" subjectivities? (7)
• What words or phrases were used to describe the ideals? For example, to what degree did the term New Soviet Man persist into the post-Stalin years?
• In what artistic, literary, or other representational forms were they presented? To what extent were some forms considered more appropriate in capturing a particular ideal than others?
• To what degree was the act of putting a personality ideal into circulation constitutive of normative or other subjectivities?

Reception:

• Theoretically, how should we conceptualize the subject who performs the act of reception? (8)
• How were the various ideals received, reformulated, or challenged? To what extent were normative ideals accepted with ambivalence? (9)
• In speaking of reception, to what degree do we refer to the intentions, beliefs, or inner worlds of our subjects as opposed to the forms of representation to which we have access? (10)
• How should we read their words or representations? To what extent should we read the words themselves and to what extent should we read between the lines? (11)
• To what degree was there space from Party control or involvement? (12)
• By what institutional or social practices were subjectivities constructed? By way of family, friends, school, work, or some combination? (13) By way of consumption and engagement with the material world?
• How was the creation of the self tied to the creation of a community? (14)
• In what ways did the writing of the community's or another person's life lead to the creation of one's own subjecthood? (15)
• Did old subjectivities exist within the same person alongside new subjectivities? How did a single individual's subjectivity change depending on the context in which he/she found himself/herself or on the genre in which he/she represented himself/herself? (16)
• How did geography, age, gender, class, and nation affect reception?
• How did the urbanization or socio-economic modernization of the late Soviet period affect the nature of reception?

1. Studies referred to include Miriam Dobson, Khrushchev's Cold Summer: Gulag Returnees, Crime, and the Fate of Reform after Stalin (Ithaca: Cornell University Press, 2009); Kristin Roth-Ey, Moscow Prime Time: How the Soviet Union Built the Media Empire that Lost the Cold War (Ithaca: Cornell University Press, 2011); and Alexei Yurchak, Everything was Forever, Until It was No More: The Last Soviet Generation (Princeton: Princeton University Press, 2006).

2. See, for example, Stephen Kotkin, Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization (Berkeley: University of California Press, 1995); Igal Halfin and Jochen Hellbeck, "Rethinking the Stalinist Subject: Stephen Kotkin's 'Magnetic Mountain' and the State of Soviet Historical Studies," Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 44: 3 (1996): 456-63; Anna Krylova, "The Tenacious Liberal Subject in Soviet Studies," Kritika 1: 1 (Winter 2000): 119-46; Igal Halfin, From Darkness to Light: Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia (Pittsburg: University of Pittsburg Press, 2000); Jeffrey Rossman, Worker Resistance under Stalin: Class and Revolution on the Shop Floor (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005); Jochen Hellbeck, Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006); Lilya Kaganovsky, How the Soviet Man Was Unmade: Cultural Fantasy and Male Subjectivity under Stalin (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2008); Choi Chatterjee and Karen Petrone, "Models of Selfhood and Subjectivity: The Soviet Case in Historical Perspective," Slavic Review 67: 4 (Winter 2008): 967-86; and Йохен Хелльбек, «Жизнь, прочтенная заново: самосознание русского интеллигента в революционную эпоху» (пер. с англ. А. Щербенка), Новое литературное обозрение 116 (2012). For subjectivity in the Gorbachev and post-Soviet years, see Irina Paperno, Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams (Ithaca: Cornell University Press, 2009).

3. For another study of post-Stalin subjectivity, see Thomas Wolfe, Governing Soviet Journalism: The Press and the Socialist Person after Stalin (Bloomington: Indiana University Press, 2005). As Anna Krylova, Choi Chatterjee, and Karen Petrone have pointed out in the above-cited essays, one can find complex conceptions of subjectivity in works not explicitly concerned with the topic.

4. For an introduction to subjectivity, see Nick Mansfield, Subjectivity: Theories of the Self from Freud to Haraway (St. Leonards: Allen & Unwin 2001); and Юрий Заретский, «История субъективности и история автобиографии: важные обновления», Неприкосновенный запас 3: 83 (2012).

5. On resistance under Stalin, see Rossman, Worker Resistance under Stalin. On the persistence of unofficial discourses in the early Soviet period, see David L. Hoffman, "Power, Discourse, and Subjectivity in Soviet History," Ab Imperio 3 (2002): 277.

6. For gender, see Anna Krylova, Soviet Women in Combat: A History of Violence on the Eastern Front (Cambridge: Cambridge University Press, 2010).

7. See Alexander Etkind, "Soviet Subjectivity: Torture for the Sake of Salvation," Kritika 6: 1 (Winter 2005): 171-86; and Hoffman, "Power, Discourse, and Subjectivity in Soviet History," 275.

8. For a provocative conceptualization of the subject, see Paul John Eakin, How Our Lives Become Stories: Making Selves (Ithaca: Cornell University Press, 1999).

9. For ambivalence, see Mark D. Steinberg, Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910-1925 (Ithaca: Cornell University Press, 2002); and Eric Naiman, "On Soviet Subjects and the Scholars Who Make Them," Russian Review 60 (July 2001): 314.

10. Йохен Хелльбек, ««Советская субъективность» - клише?», Ab Imperio 3 (2002): 397-98; Thomas Seifrid, "Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin, and: Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams (review)," Kritika 11: 4 (Fall 2010): 912, 917-18.

11. Йохен Хелльбек, ««Советская субъективность» - клише?», 400; and Naiman, "On Soviet Subjects and the Scholars Who Make Them."

12. For an examination of both the limits and effect of state power for subjectivity in the 1930s, see Golfo Alexopoulos, "Portrait of a Con Artist as a Soviet Man," Slavic Review 57: 4 (Winter 1998): 774-90.

13. On "inter-subjectivity," see Malte Griesse, "Soviet Subjectivities: Discourse, Self-Criticism, Imposture," Kritika 9: 3 (Summer 2008): 624.

14. For exploration of such a link, see for example Paperno, Stories of the Soviet Experience.

15. See for example Paperno, Stories of the Soviet Experience, Chapter 1.

16. Светлана Бойм, «Как сделана «Советская Субъективность»?», Ab Imperio 3 (2002): 292; and Naiman, "On Soviet Subjects and the Scholars Who Make Them," 312-13. For a discussion of the importance of genre in a work on German history, see Peter Fritzsche, The Turbulent World of Franz Goell: An Ordinary Berliner Writes the Twentieth Century (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), "Chapter 2: Franz Goell's Multiple Selves," 32-77.

 The working languages of the conference will be Russian and English.

Select papers, to be revised after the conference, will be included in a Russian-language volume to be published by the press of the European University at Saint Petersburg.

Список литературы по теме личности / subjectivity в СССР.

*Список организован по хронологическому порядку.

• Stephen Kotkin, Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization (Berkeley: University of California Press, 1995).

• Igal Halfin and Jochen Hellbeck, "Rethinking the Stalinist Subject: Stephen Kotkin's 'Magnetic Mountain' and the State of Soviet Historical Studies," Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 44: 3 (1996): 456-63.

• Jochen Hellbeck, "Fashioning the Stalinist Soul: The Diary of Stepan Podlubnyi (1931-1939)," Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 44: 3 (1996): 344-73.

• Jeffrey J. Rossman, "Weaver of Rebellion and Poet of Resistance: Kapitan Klepikov (1880-1933) and Shop Floor Opposition to Bolshevik Rule," Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 44: 3 (1996): 374-408.

• Golfo Alexopoulos, 'Portrait of a Con Artist as a Soviet Man,' Slavic Review 57 (Winter 1998): 774-90.

• Oleg Kharkhordin, The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices (Berkeley: University of California Press, 1999).

• Igal Halfin, From Darkness to Light: Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia (Pittsburg: University of Pittsburg Press, 2000).

• Anna Krylova, "The Tenacious Liberal Subject in Soviet Studies," Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 1: 1 (Winter 2000): 119-46.

• Eric Naiman, "On Soviet Subjects and the Scholars Who Make Them," Russian Review 60 (July 2001): 307-15.

• Igal Halfin, ed., Language and Revolution: Making of Modern Political Identities (Portland: Frank Cass, 2002).

• Eric Naiman, "Discourse Made Flesh: Healing and Terror in the Construction of Soviet Subjectivity," in Igal Halfin, ed., Language and Revolution: The Making of Modern Political Identities (London: F. Cass, 2002).

• Igal Halfin, Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003).

• Cluster in Ab Imperio 3 (2002).

• Jochen Hellbeck and Klaus Heller, eds., Autobiographical Practices in Russia (Goettingen: V & R Unipress, 2004).

• Aleksandr Etkind, "'Odno vremia ia kolebalsia, ne antikhrist li ia': sub"ektivnost', avtobiografiia i goriachaia pamiat' revoliutsii," Novoe literaturnoe obozrenie 73 (2005).

• Alexander Etkind, "Soviet Subjectivity: Torture for the Sake of Salvation?" Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 6:1 (Winter 2005): 171-86.

Susan E. Reid, "In the Name of the People: The Manage Affair Revisited," Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History  6: 4 (2005): 673-716.

• Thomas C. Wolfe, Governing Soviet Journalism: The Press and the Socialist Person after Stalin (Bloomington: Indiana University Press, 2005).

• Sheila Fitzpatrick, "The Two Faces of Anastasia: Narratives and Counter-Narratives of Identity in Stalinist Everyday Life," in Eric Naiman and Cristina Kaier, eds., Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside (Bloomington: Indiana University Press, 2006).

• Jochen Hellbeck, Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006). [See Hellbeck's various articles, as well.]

• Brigitte Studer and Heiko Haumann, eds., Stalinistische Subjekte/Sujets Staliniens/Stalinist Subjects: Individuum and System in der Sowjetunion und der Komintern, 1929-1953 (Zurich: Chronos, 2006).

• Alexei Yurchak, Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation (Princeton: Princeton University Press, 2006).

• Igal Khalfin [Halfin], "Iz t'my k svetu: kommunisticheskaia avtobiografiia 1920-kh godov," Nestor 11 (2007): 216-47.

• Igal Halfin, Intimate Enemies: Demonizing the Bolshevik Opposition, 1918-1928 (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2007).

• Anna Krylova, "Identity, Agency, and the 'First Soviet Generation,'" in Stephen Lovell, ed., Generations in Twentieth Century Europe (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007).

• Svetlana Boym, "'Banality of Evil,' Mimicry, and the Soviet Subject: Varlam Shalamov and Hannah Arendt," Slavic Review 67: 2 (2008): 342-63.

• Choi Chatterjee and Karen Petrone, "Models of Selfhood and Subjectivity: The Soviet Case in Historical Perspective," Slavic Review 67: 4 (Winter 2008): 967-86.

• Lilya Kaganovsky, How the Soviet Man Was Unmade: Cultural Fantasy and Male Subjectivity under Stalin (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2008).

Susan E. Reid, "Who Will Beat Whom?: Soviet Popular Reception of the American National Exhibition in Moscow, 1959," Kritika 9: 4 (Fall 2008): 855-904.

Miriam Dobson, Khrushchev's Cold Summer: Gulag Returnees, Crime, and the Fate of Reform after Stalin
(Ithaca: Cornell University Press, 2009).

• Igal Halfin, Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009).

• Beatrice Fransworth, "Conversing with Stalin, Surviving the Terror: The Diaries of Aleksandra Kollontai and the Internal Life of Politics," Slavic Review 69: 4 (Winter 2010): 944-70.

• Malte Griesse, "Soviet Subjectivities: Discourse, Self-Criticism, Imposture," Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 9: 3 (Summer 2008): 609-24.

• Igal Halfin, Red Autobiographies: Initiating the Bolshevik Self (Seattle: Herbert J. Ellison Center for Russian, East European, and Central Asian Studies, 2011).

• Benjamin Nathans and Kevin M. F. Platt, "Socialist in Form, Indeterminate in Content: The Ins and Outs of Late Socialist Culture," Ab Imperio 2 (2011): 301-24.

• Brigitte Studer, Stalinskie partiinye kadry: praktika identifikatsii i diskursy v Sovetskom Soiuze 1930-kh gg (Moscow: ROSSPEN, 2011).

• Iokhen Khell'bek [Jochen Hellbeck], "Zhizn', prochtennaia zanovo: samosoznanie russkogo intelligenta v revoliutsionnuiu epokhu (1900-1930 gg.)," per. s angl. A. Shcherbenka, Novoe literaturnoe obozrenie 116 (2012).

Benjamin Nathans, "Thawed Selves: A Commentary on the Soviet First Person," Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 13: 1 (Winter 2012): 177-83.

Benjamin Tromly, "Intelligentsia Self-Fashioning in the Postwar Soviet Union," Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 13: 1 (Winter 2012): 151-76.

• Emma Widdis, "Socialist Senses: Film and the Creation of Soviet Subjectivity," Slavic Review 71: 3 (2012): 590-618.

• Anna Krylova, "Soviet Modernity: Stephen Kotkin and the Bolshevik Predicament," Contemporary European History 23: 2 (2014): 167-92.