Манифест 17 октября 1905 г. Первая русская конституция

вкл. .

Всеподданнейшій докладъ статсъ-секретаря графа С.Ю. Витте

В а ш е м у   И м п е р а т о р с к о м у   В е л и ч е с т в у   благоугодно было передать мне Высочайшія   В а ш е г о   В е л и ч е с т в а   указанія относительно направленія, по которому должно следовать Правительство въ связи съ соображеніями о современномъ состояніи Россіи, и приказать соответственно сему представить всеподданнейшій докладъ.

Вследствіе сего пріемлю долгъ всеподданнейше представить нижеследующее:

Волненіе, охватившее разнообразные слои русскаго общества, не можетъ быть разсматриваемо какъ следствіе частичныхъ несовершенствъ государственнаго и соціальнаго устроенія, или только какъ результатъ организованныхъ действій крайнихъ партій. Корни этого волненія, несомненно, лежатъ глубже. Они — въ нарушенномъ равновесіи между идейными стремленіями русскаго мыслящаго общества и внешними формами его жизни. Россія переросла форму существующаго строя. Она стремится къ строю правовому на основе гражданской свободы.

Въ уровень съ одушевляющей благоразумное большинство общества идеей должны быть поставлены и внешнія формы русской жизни. Первую задачу Правительства должно составлять стремленіе къ осуществленію теперь же, впредь до законодательной санкціи черезъ Государственную Думу, основныхъ элементовъ правового строя: свободы печати, совести, собраній, союзовъ и личной неприкосновенности. Укрепленіе этихъ важнейшихъ сторонъ политической жизни общества должно последовать путемъ нормальной законодательной разработки, наравне съ вопросами, касающимися уравненія передъ закономъ всехъ подданныхъ   В а ш е г о   И м п е р а т о р с к а г о   В е л и ч е с т в а,   независимо отъ вероисповеданія и національности. Само собою разумеется, что предоставленіе населенію правъ гражданской свободы должно сопутствоваться законнымъ ограниченіемъ ея для твердаго огражденія правъ третьихъ лицъ, спокойствія и безопасности государства.

Следующей задачей Правительства является установленіе такихъ учрежденій и такихъ законодательныхъ нормъ, которыя соответствовали бы выяснившейся политической идее большинства русскаго общества и давали положительную гарантію въ неотъемлемости дарованныхъ благъ гражданской свободы. Задача эта сводится къ устроенію правового порядка. Соответственно целямъ водворенія въ государстве спокойствія и безопасности, экономическая политика Правительства должна быть направлена ко благу широкихъ народныхъ массъ, разумеется, съ огражденіемъ имущественныхъ и гражданскихъ правъ, признанныхъ во всехъ культурныхъ странахъ.

Намеченныя здесь въ несколькихъ словахъ основанія правительственной деятельности для полнаго осуществленія своего требуютъ значительной законодательной работы и последовательнаго административнаго устроительства. Между выраженнымъ съ наибольшей искренностью принципомъ и осуществленіемъ его въ законодательныхъ нормахъ, а въ особенности проведеніемъ этихъ нормъ въ нравы общества и пріемы правительственныхъ агентовъ, не можетъ не пройти некоторое время. Принципы правового порядка воплощаются лишь постолько, посколько населеніе получаетъ къ нимъ привычку — гражданскій навыкъ. Сразу пріуготовить страну со 135 милліоннымъ разнороднымъ населеніемъ и обширнейшей администраціей, воспитанными на иныхъ началахъ, къ воспріятію и усвоенію нормъ правового порядка не по силамъ никакому правительству. Вотъ почему далеко недостаточно власти выступить съ лозунгомъ гражданской свободы. Чтобы водворить въ стране порядокъ, нужны трудъ, неослабевающая твердость и последовательность.

Для осуществленія сего, необходимымъ условіемъ является однородность состава Правительства и единство преследуемой имъ цели. Но и Министерство, составленное, по возможности, изъ лицъ одинаковыхъ политическихъ убежденій, должно еще приложить все старанія, чтобы одушевляющая его работу идея стала идеей всехъ агентовъ власти отъ высшихъ до низшихъ. Заботой Правительства должно быть практическое водвореніе въ жизнь главныхъ стимуловъ гражданской свободы. Положеніе дела требуетъ отъ власти пріемовъ, свидетельствующихъ объ искренности и прямоте ея намереній. Съ этой целью Правительство должно поставить себе непоколебимымъ принципомъ полное невмешательство въ выборы въ Государственную Думу и, между прочимъ, искренное стремленіе къ осуществленію меръ, предрешенныхъ Указомъ 12-го декабря.

Въ отношеніи къ будущей Государственной Думе заботой Правительства должно быть поддержаніе ея престижа, доверія къ ея работамъ и обезпеченіе подобающаго сему учрежденію значенія. Правительство не должно явиться элементомъ противодействія решеніямъ Думы, посколько эти решенія не будутъ, что невероятно, кореннымъ образомъ расходиться съ величіемъ Россіи, достигнутымъ тысячелетней ея исторіей. Правительство должно следовать мысли, высказанной   В а ш и м ъ   И м п е р а т о р с к и м ъ   В е л и ч е с т в о м ъ   въ Манифесте объ образованіи Государственной Думы, что Положеніе о Думе подлежитъ дальнейшему развитію въ зависимости отъ выяснившихся несовершенствъ и запросовъ времени. Правительству надлежитъ выяснить и установить эти запросы, руководствуясь, конечно, господствующей въ большинстве общества идеей, а не отголосками, хотя бы и резко выраженныхъ, требованій отдельныхъ кружковъ, удовлетвореніе которыхъ невозможно уже потому, что они постоянно меняются. Но удовлетвореніе желаній широкихъ слоевъ общества путемъ той или иной формулировки гарантій гражданскаго правопорядка необходимо.

Весьма важно сделать реформу Государственнаго Совета на началахъ виднаго участія въ немъ выборнаго элемента, ибо только при этомъ условіи можно ожидать нормальныхъ отношеній между этимъ учрежденіемъ и Государственной Думой.

Не перечисляя дальнейшихъ меропріятій, которыя должны находиться въ зависимости отъ обстоятельствъ, я полагаю, что деятельность власти на всехъ ступеняхъ должна быть охвачена следующими руководящими принципами:

1. Прямота и искренность въ утвержденіи на всехъ поприщахъ даруемыхъ населенію благъ гражданской свободы и установленіе гарантій сей свободы.

2. Стремленіе къ устраненію исключительныхъ законоположеній.

3. Согласованіе действій всехъ органовъ Правительства.

4. Устраненіе репрессивныхъ меръ противъ действій, явно не угрожающихъ обществу и государству, и

5. Противодействіе действіямъ, явно угрожающимъ обществу и государству, опираясь на законе и въ духовномъ единеніи съ благоразумнымъ большинствомъ общества.

Само собою разумеется, что осуществленіе поставленныхъ выше задачъ возможно лишь при широкомъ и деятельномъ содействіи общества и при соответствующемъ спокойствіи, которое позволило бы направить силы къ плодотворной работе. Следуетъ верить въ политическій тактъ русскаго общества. Не можетъ быть, чтобы русское общество желало анархіи, угрожающей, помимо всехъ ужасовъ борьбы, расчлененіемъ государства.

«Церковныя ведомости», издаваемыя при Святейшемъ Правительствующемъ Синоде. Еженедельное изданіе съ прибавленіями. СПб. 22 октября 1905 года. № 43. С. 484-486.

 

Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка» 17 октября 1905 г.

Божиею милостью, Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столице и во многих местностях Империи Нашей великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным, и печаль народная - Его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству Державы Нашей.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга, Мы, для успешнейшего выполнения общих преднамечаемых Нами к умиротворению государственной жизни мер, признали необходимым объединить деятельность высшего Правительства.
На обязанность Правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли:

1) Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собрания и союзов.

2) Не устанавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку; и

3) установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий, поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиной, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле.

Дан в Петергофе, в 17-й день октября, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое, Царствования же Нашего одиннадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано: Николай.

Российское законодательство X-XX вв.: в 9 т. Т.9. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций. Отв. ред. О.И.Чистяков. М., Юридическая литература, 1994. С. 41.

October Manifesto 1

Император Николай II – Вдовствующей Императрице Марии Федоровне. 19 октября 1905 г.

 

Наступили грозные тихие дни, именно тихие, потому что на улицах был полный порядок, а каждый знал, что готовится что-то – войска ждали сигнала, а те не начинали. Чувство было, как бывает летом перед сильной грозой, нервы у всех были натянуты до невозможности, и, конечно, такое положение не могло долго продолжаться. <…> В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоянно, наши разговоры начинались утром и кончались вечером при темноте. Представлялось избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами раздавить крамолу; затем была бы передышка и снова пришлось через несколько месяцев действовать силой. Другой путь – предоставление гражданских прав населению – свободы слова, печати, собраний, союзов и неприкосновенность личности. Кроме того, обязательство проводить всякий законопроект через Государственную Думу – это, в сущности, и есть конституция. Витте горячо отстаивал этот путь, говоря, что хотя он и рискованный, тем не менее единственный в настоящий момент. Он прямо объявил, что если я хочу его назначить председателем Совета Министров, то надо согласиться с его программой и не мешать действовать.

 

Цит. по: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. СПб., 1999. С. 224.

 

Граф С.Д. Шереметев. Запись в дневнике 18 октября 1905 г.

 

Правительство обос….сь и уступает. Витте заявляет, что «Россия переросла существующий строй»! Отныне две России будут определенно враждовать и пока остается только стяг церковный, послед[ний] удар будет направлен в эту сторону и скоро… Воля Божия во всем и уже нет «святой Руси»! Видно, что Царь и его временщик, оба не русские, оба сошлись, ненавидя друг друга, и один раздавлен другим!

 

Дневниковые записи С.Д. Шереметева об С.Ю. Витте // Отечественная история. 1998. №2. С. 160.

 

С.Е. Крыжановский

 

<…> Так мы дожили до второй половины октября. Все время я был очень занят, целыми днями сидел дома, никого почти не видя. Поэтому я не был в курсе того, что происходило в общественных и правительственных кругах.

17 октября днем жена принесла слухи о каком-то Манифесте, но ничего определенного известно не было. Часов в одиннадцать вечера позвонил по телефону А.И. Вуич, помощник управляющего делами Комитета министров и сообщил, что граф Витте требует меня к себе. Приехав к графу на Каменноостровский проспект, я в дежурной комнате узнал от чиновников об издании высочайшего Манифеста и о том, что в связи с ним предстоит срочный пересмотр учреждения Государственной думы, а, войдя в кабинет графа, нашел там самого, шагающего из угла в угол с озабоченным видом, и князя А.Д. Оболенского, сидящего на диване. <…> И Витте, и особенно князь Оболенский стали тут наперебой предлагать свои планы, как это сделать, причем, по обыкновению, у князя Оболенского одна фантазия немедленно покрывала другую в самых противоречивых сочетаниях. Ему хотелось в две минуты отыскать способ согласовать самое широкое, почти всеобщее избирательное право с гарантиями разумности выборов. Он перескакивал от всеобщих равных выборов к выборам всеобщих же, но по сословиям, от них – к выборам по профессиональным группировкам, потом опять к всеобщим, но ограниченным известным имущественным цензом, и т.д. Это была какая-то яичница предположений, видимо, до моего прихода обсуждавшихся, в которой Витте совершенно потонул.

<…>

Вышел я от графа в довольно удрученном настроении. В голове его был хаос, множество порывов, желание всем угодить и никакого определенного плана действий. На обратном пути (из особняка графа Витте), проезжая Марсово поле, я встретил первых манифестантов. Толпа каких-то людей несла флаги и что-то кричала о белом царе… И какие-то неясные предчувствия, какая-то тоска захватывали сердце, что-то словно треснуло в нашей жизни и поползло лавиной, надвигалась какая-то неясная чужая сила и невольно приходило на ум: «Прости, Святая Русь».

<…>

Было три часа ночи. В кабинете Булыгина, в доме министра внутренних дел на Фонтанке, еще виднелся огонь. Я зашел к нему, чтобы доложить о поручении, полученном от графа Витте. Булыгин в халате подписывал бумаги, жена его дремала рядом в кресле. Булыгин показал мне корректурные гранки с текстом Манифеста, присланные из типографии «Правительственного вестника»: оказалось, что он от редакции «Вестника» узнал впервые о воспоследовании Манифеста. По обычаю своему, он спокойно негодовал и удивлялся, как могли не предупредить своевременно министра внутренних дел, а следовательно, и губернаторов (большинство из губернаторов узнало наутро о Манифесте из частных источников и не знало, что делать и что говорить по этому поводу).

Воспоминания: из бумаг С.Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. СПб., 2009. С. 74-77.

В.В. Шульгин. 18-е октября 1905 г. Киев

 

Мы пили утренний чай. Ночью пришел ошарашивающий манифест. Газеты вышли с сенсационными заголовками: «Конституция». Кроме обычных членов семьи, за чаем был еще один поручик. Он был начальником караула, поставленного в нашей усадьбе. <…> Поручик, начальник караула, который пил с нами чай, был очень взволнован.  

–Конституция, Конституция ,– восклицал он беспомощно.- Вчера я знал, что мне делать… Ну, придут,- я их должен не пустить. Сначала уговорами, а потом, если не послушают, - оружием. Ну, а теперь? Теперь что? Можно ли при конституции стрелять? Существуют ли старые законы? Или, быть может, меня за это под суд отдадут?

Он нервно мешал сахар в стакане. Потом вдруг, как бы найдя решение, быстро допил. <…> - А все-таки, если они придут и будут безобразить,– я не позволю. что такое конституция, я не знаю, а вот гарнизонный устав знаю… Пусть приходят…

Поручик вышел. Д.И.(Пихно) нервно ходил по комнате. Потом заговорил, прерывая себя, задумываясь, опять принимаясь говорить.

– Безумие было так бросить этот манифест, без всякой подготовки, без всякого предупреждения… Сколько таких поручиков теперь, которые не знают, что делать… которые гадают, как им быть «при конституции»… этот нашел свой выход…Дай бог, чтобы это был прообраз… чтобы армия поняла…

Но как им трудно, как им трудно будет… как трудно будет всем. Офицерам, чиновникам, полиции, губернаторам и всем властям… Всегда такие акты подготовлялись… О них сообщалось заранее властям на места, и давались указания, как понимать и как действовать…А тут бухнули… как молотом по голове… и разбирайся каждый молодец на свой образец.

Будет каша, будет отчаянная каша… Там, в Петербурге, потеряли голову из страха… или ничего, ничего не понимают… Я буду телеграфировать Витте, это бог знает что они делают, они сами делают революцию. Революция делается от того, что в Петербурге трясутся. Один раз хорошенько прикрикнуть, и все станут на места… Это ведь все трусы, они только потому бунтуют, что их боятся. А если бы увидели твердость – сейчас спрячутся… Но в Петербурге не смеют, там сами боятся. Там настоящая причина революции – боязнь, слабость… Теперь бухнули этот манифест. Конституция! Думают этим успокоить. Сумасшедшие люди! Разве можно успокоить явным выражением страха. Кого успокоить? Мечтательных конституционалистов. Эти и так на рожон не пойдут, а динамитчиков этим не успокоишь. Наоборот, теперь-то они и окрылятся, теперь-то они и поведут штурм.

Я уже не говорю по существу. Дело сделано. Назад не вернешь. Но долго ли продержится Россия без самодержавия – кто знает. Выдержит ли «конституционная Россия» какое-нибудь грозное испытание… «За веру, царя и отечество» – умирали, и этим создалась Россия. Но чтобы пошли умирать «за Государственную думу», – вздор.

Но это впереди. Теперь отбить штурм. Потому что будет штурм. Теперь-то они и полезут. Манифест, как керосином, их польет. И надежды теперь только на поручиков. Да, вот на таких поручиков, как наш. Если поручики поймут свой долг, – они отобьют…

Он беглым шагом повел взвод через ворота, а я прошел напрямик, через вестибюль.

<…> Два часовых, взяв ружья наперевес, охраняли вxoдную дверь. Толпа ревела, подзуживаемая студентами…Часовые иногда оглядывались быстренько назад, сквозь стекло дверей, ожидая помощи. Толпа смелела, надвигалась, студенты были уже на тротуаре.

<…>

Я вышел пройтись. В городе творилось нечто небывалое. Кажется, все, кто мог ходить, были на улицах. Во всяком случае, все евреи. Но их казалось еще больше, чем их было, благодаря их вызывающему поведению. Они не скрывали своего ликования. Толпа расцветилась на все краски. Откуда-то появились дамы и барышни в красных юбках. С ними соперничали красные банты, кокарды, перевязки. Все это кричало, галдело, перекрикивалось, перемигивалось.

Но и русских было много. Никто хорошенько ничего не понимал. Почти все надели красные розетки. Русская толпа в Киеве, в значительной мере по старине монархическая, думала, что раз Государь дал манифест, то, значит, так и надо, – значит, надо радоваться. Подозрителен был, конечно, красный маскарад. Но ведь теперь у нас конституция. Может быть, так и полагается.

Потоки людей со всех улиц имели направление на главную – на Крещатик. Здесь творилось нечто грандиозное.

Толпа затопила широкую улицу от края до края. Среди этого моря голов стояли какие-то огромные ящики, также увешанные людьми. Я не сразу понял, что это остановившиеся трамваи. С крыш этих трамваев какие-то люди говорили речи, размахивая руками, но, за гулом толпы, ничего нельзя было разобрать. Они разевали рты, как рыбы, брошенные на песок. Все балконы и окна были полны народа.

С балконов также силились что-то выкричать, а из-под ног у них свешивались ковры, которые побагровее, и длинные красные полосы, очевидно, содранные с трехцветных национальных флагов.

Толпа была возбужденная, в общем, радостная, причем радовались – кто как: иные назойливо, другие «тихой радостью», а все вообще дурели и пьянели от собственного множества. В толпе очень гонялись за офицерами, силясь нацепить им красные розетки. Некоторые согласились, не понимая, в чем дело, не зная, как быть, – раз «конституция». Тогда их хватали за руки, качали, несли на себе… Кое-где были видны беспомощные фигуры этих едущих на толпе…

Начиная от Николаевской, толпа стояла, как в церкви. Вокруг городской думы, залив площадь и прилегающие улицы, а особенно Институтскую, человеческая гуща еще более сгрудилась…

Старались расслышать ораторов, говоривших с думского балкона. что они говорили, трудно было разобрать…

Несколько в стороне от думы неподвижно стояла какая-то часть в конном строю.

<…>

И вдруг многие поняли…

Случилось это случайно или нарочно – никто никогда не узнал… Но во время разгара речей о «свержении» царская корона, укрепленная на думском балконе, вдруг сорвалась или была сорвана и на глазах у десятитысячной толпы грохнулась о грязную мостовую. Металл жалобно зазвенел о камни…

И толпа ахнула.

По ней зловещим шепотом пробежали слова:

– Жиды сбросили царскую корону…

<…>

Толпа, среди которой наиболее выделялись евреи, ворвалась в зал заседаний и в революционном неистовстве изорвала все царские портреты, висевшие в зале.

Некоторым императорам выкалывали глаза, другим чинили всякие другие издевательства. Какой-то рыжий студент-еврей, пробив головой портрет царствующего императора, носил на себе пробитое полотно, исступленно крича:

– Теперь я – царь!

<…>

Приблизительно такие сцены разыгрались в некoтoрых других частях города. Все это можно свести в следующий бюллетень:

Утром: праздничное настроение – буйное у евреев, по «высочайшему повелению» – у русских; войска – в недоумении.

Днем: революционные выступления: речи, призывы, символические действия, уничтожение царских портретов, войска – в бездействии.

К сумеркам: нападение революционеров на войска, пробуждение войск, залпы и бегство.

Шульгин В.В. Годы. Дни. 1920. М., 1990. С. 131.

 

0 23ea1 f41ce757 orig 


К предстоящему благополучному возвращению графа С.Ю. Витте

Мне приходится начать с признания, что в течение прошлого лета я действительно верил, что Витте суждено осуществить благотворную миссию. Это, через пять месяцев оказавшееся ошибочным, мое мнение, сблизило меня с Витте. Когда он стал у руля, я был скорее его сторонником, чем оппонентом. Я был убежден, что при государственных реформах нельзя останавливаться на пол-дороге и что только искренние конституционные учреждения, данные твердой рукой, могут привести к доброму результату. Витте, говорил я себе, есть тот человек, который проложит дорогу посреди растущей анархии. Он сумеет побороть нелюбовь к правительству серьезных патриотических элементов и привлечь их к общей работе, сумеет твердо и беспощадно справиться со всякими революционерами, анархистами, террористами и проч.

Вечером 17 октября я пережил горькое разочарование. Знаменитый манифест заключал в себе огромную ошибку. Он все обещал, ничего не определяя, и официально устанавливал, что впредь до издания законов, гарантирующих конституционные свободы, правительственные лица должны руководствоваться законами существующими, толкуя их в духе принципов манифеста. Этими словами создавалось ни что иное, как хаос и анархия, и действительно, то, что пережила Россия с появления «освободительного акта» и по конец декабря, никаким иным термином охарактеризовано быть не может.

Гнетущее чувство, испытанное мною 17 октября, росло в следующие дни, в которые я виделся с Витте почти каждый вечер. Его поведение и обхождение носили след какой-то напряженности, почти истеричности, его голос звучал глухо вследствие постоянных разговоров с журналистами, политиками и рабочими депутациями, его вид напоминал гораздо более человека, добившегося огромной власти ловким скачком, чем государственного деятеля. Его действия носили тот же характер, что и его внешнее обращение. <…> Мне показалось вполне вероятным, что люди, утверждавшие, будто Витте имел сношения с октябрьскою революцией, чтобы посредством нея произвести давление на Царя и вынудить у него манифест 17 октября, были правы.

К предстоящему благополучному возвращению графа С.Ю. Витте. «Witte vor der Katastroph» и «Witte wahrend der Katastrophe». Две статьи из «Neues Wiener Tagblatt» от 21 и 22 июня, №№ 169 и 170. [Пер. В.И. К-ский]

М., 1906. С. 4-5.

Л.М. Клячко (Львов)

К моменту возвращения Витте из Америки власть была окончательно расшатана. Начались забастовки. Царь совершенно растерялся. В результате манифест 17 октября. <…> Атмосфера в городе была крайне напряженная. После треповского рукоприкладства к манифесту 17 октября полиция вместе с черносотенцами проектировала погромы евреев и интеллигенции. Напуганные обыватели тысячами устремлялись в Финляндию. Там собралось столько народу, что жили в вагонах, на вокзалах. <…> Уже в первые дни торжество, внушенное манифестом 17 октября, было омрачено. К манифесту приложил кровавую руку Трепов. В тот момент царь был настолько растерян, а Витте настолько силен, что, если бы Витте хотел, он мог бы предупредить эту кровавую расправу. Не сделал он этого по следующим причинам. Дело в том, что Николай II колебался подписать Манифест 17 октября, и графу Витте удалось вырвать подпись только после заявления, что в любой момент, хотя бы через несколько дней, когда страна немножко успокоится под влиянием манифеста, можно будет подавить восстание и издать другой указ. Об этом говорили совершенно определенно. Это подтвердил мне и граф Сольский, первый председатель реформированного государственного совета. Аргумент подействовал на Николая II.

Львов Л.М. (Клячко Л.М) За кулисами старого режима. Воспоминания журналиста. Л., 1926. С. 122-123.

М.О. Меньшиков

Истомив народ ожиданием реформ, перейдя пределы терпения человеческого, правительство делает вид, что вынуждено отступить, вынуждено дать свободу. <…> Вчитайтесь в тексты некоторых правительственных сообщений и даже великого акта 17 октября. Я не знаю, кто из гг. чиновников сочиняет эти тексты, но что они насквозь проникнуты вынужденностью и чувством сдачи, что бросается в глаза, это угнетает и вселяет тревогу. Неужели в самом деле объявленные, давно желанные, великие права нам даны недобровольно? Неужели Верховная Власть только потому даровала все эти прекрасные свободы, что «возникли смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи!» Если отчасти это и так, то эту грустную причину следовало бы обойти, не заявлять о ней дабы не колебать доверия к обеспеченности дарованных благ. Иначе правительственные обращения к народу вместо спокойствия вносят новую тревогу. В печати отмечено, какой печальный эффект имела неосторожная фраза проповеди московского митрополита. Неизмеримо более обширной по последствиям оказалась неясная фраза в акте 17 октября, - фраза, которая на громадном пространстве понята, как клич о помощи. Этого не было бы, если бы чиновники, составляющие текст, не передали ему невольно своей растерянности и чувства испуга.

Меньшиков М.О. Твердая власть // 1905. 26 октября.

 

Граф С.Ю. Витте

Несомненно, что по крайней спешности, взбаламученности, манифест явился не в совсем определенной редакции, а главное, неожиданно. Провинция, находившаяся в возбужденном состоянии, неожиданным появлением манифеста в некоторых местах, где власти были трусливы, сразу пришла в горячку. В некоторых местах крайние манифестации в одном направлении вызвали манифестации с противоположной стороны. В иных местах эти реакционные манифестации, иногда связанные с погромами, конечно, «жидов», были если не организованы, то поощряемы местным начальством. Таким образом, манифест 17 октября по обстановке, в которой он появлялся, отчасти способствовал многим беспорядкам, вследствие своей неожиданности и растерянности на местах. Этого, именно, я и боялся, вследствие чего, между прочим, я высказался против манифеста. Кроме того, манифест наложил печать спешности на все остальные действия правительства, так как, предрешив и установив принципы, он конечно не мог установить подробности даже в крупных чертах. Пришлось все вырабатывать спешно, при полном шатании мысли, как наверху, так и в обществе. Конечно, всем этим весьма воспользовалась анархия для своих революционных целей; она сбила с толку многих темных людей, даже более темные массы.

Это содействовало революции, которая готовилась уже многие годы и которая вырвалась наружу, благодаря преступной и бессмысленной войне, показавшей всю ничтожность государственного управления. Кто виноват в этой войне? В сущности, никто, ибо, единственно, кто виноват, это и самодержавный и неограниченный Император Николай II. Он же не может быть признан виновным, ибо Он не только, как самодержавный помазанник Божий, ответствен лишь перед Всевышним, но кроме того, с точки зрения новейших принципов уголовного права, Он не может быть ответствен как человек, если не совсем, то, во всяком случае, в значительной степени, невменяемый.

Таким образом, нельзя не признать, что, с точки зрения логики, манифест 17 октября был актом, подлежащим порицанию; но, с другой стороны, последующие события дают полное оправдание манифесту 17 октября. Действительно, манифест 17 октября, в редакции, на которой я настаивал, отрезает вчера от сегодня, прошедшее от будущего. Можно и должно было не спешить этой исторической операцией, сделать ее более осторожно, более антисептически, но операция эта, по моему убеждению, не много ранее или не много позже, была необходима. Это неизбежный ход истории, прогресса бытия.

Между тем, события после 17 октября очевидно показали, что если бы вороны не попугались, то и не оставили бы тот живой организм, с которым их клювы часто обращались, как с падалью, и это даже вошло, как бы, в привычку при дворцовой высшей челяди, что развращало самого Помазанника, когда таковой не мог стоять на своих ногах, жить своим разумом, своими чувствами, а главное, не отступать от того, что на сем свете признано благородными людьми считать честным. Когда громкие фразы, честность и благородство существуют только на показ, так сказать, для царских выходов и приемов, а внутри души лежит мелкое коварство, ребяческая хитрость, пугливая лживость, а в верхнем этаже не буря, даже не ветер, а сквозные ветерочки из дверей, которые обыкновенно в хороших домах плотно припираются, то, конечно, кроме развала ничего ожидать нельзя от неограниченного самодержавного правления. При такой обстановке несомненно, что, если бы не было 17 октября, то, конечно, оно в конце концов произошло бы, но при значительно больших несчастиях, крови и крушениях. Поэтому, хотя я не советовал издавать манифеста 17 октября, тем не менее, слава Богу, что он совершился. Лучше было отрезать, хотя не совсем ровно и поспешно, нежели пилить тупою, кривою пилою, находящейся в руке ничтожного, а потому бесчувственного оператора, тело русского народа.

Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания. Т. 2. Рукописные заметки. СПб., 2003. С. 239-240.

 

Граф И.И. Толстой

Избалованный успехами своей финансовой политики и удачею при недавнем заключении мира с Японией, сделавшими его одним из известнейших и отчасти популярнейших государственных деятелей всего образованного мира, он несомненно был убежден, что венчает свою карьеру инициативою в акте, который явится источником счастья и величия Родины и самого Государя. <…> Витте был слишком умным человеком, чтобы воображать, что все пойдет гладко и что Манифест вызовет одни восторги и дружную работу всей страны в деле осуществления новых идей, но, конечно, не предчувствовал размеров скандалов и революционного озлобления, охвативших страну вслед за изданием актов, долженствовавших, как он думал, успокоить недоверие сознательных элементов населения.

Воспоминания министра народного просвещения графа И.И. Толстого / Сост. Л.И. Толстая. М., 1997. С. 25.

Г.П. Енищерлов - С.Ю. Витте

М.Г. граф Сергей Юльевич!

<…>

Не ожидать того, что произошло в октябре, Вы не могли: этого, уже с февральского манифеста <…> ждала вся Россия; Вы же должны были того опасаться именно в октябре. Были ли Вы в силах предупредить полгода готовящуюся бойню, или нет, - мы не знаем; это знаете Вы; но не знать, как будет встречен манифест 17-го октября <…> крайними партиями, Вы не могли: эти партии, еще до издания Манифеста, уже хлебнули народной крови; <…> и ретроградам, и революционерам, - 17-е октября сулило гибель, и <…> они, конечно, не остановились перед средствами в борьбе за свое существование. Вы не могли ждать, что с 18 октября, в одну ночь, переродятся все русские сатрапы в просвещенных администраторов и все русские революционеры – в кротких агнцев; не умиленных же славословий Вы ждали от свободных собраний и свободного слова, взятых в бою, после сорокалетней борьбы?

Какие же меры Вы приняли в ограждение созданного Вами нового положения? Никаких. Какие теперь принимаете? Никаких в защиту и весьма многие на погибель акту 17 октября.

ОР РГБ. Ф. 100. Оп. 13. Д. 3. Л. 1 об. – 2 об.

 

П.В. Засодимский - С.Ю. Витте. Черновик. 21 октября 1905 г.

Я с готовностью пожелал бы Вам успеха в умиротворении России и в исцелении ее кровавых ран, но – Вы человек умный, и, как умный человек, Вы, конечно, и сами себя не утешаете несбыточной надеждой – с помощью клочка бумаги умиротворить взволновавшееся стомиллионное человеческое море. <…> Все это, конечно, азбучные истины, Вам хорошо известные. Но я счел нужным повторить их для того, чтобы Вы могли лучше ориентироваться в общественном настроении, чтобы выяснить Вам причину того горького разочарования или – вернее – того равнодушия, с каким мыслящая часть нашего образованного общества и народа встретила манифест 17 октября.

РГАЛИ. Ф. 203. Оп. 1. Д. 133. Л. 1.

 

Анонимное письмо с подписью «Истинно русский». 10 ноября 1905 г

За одно только предложение Императору Высочайшего Манифеста 17 октября, графа Витте следовало бы повесить. Спасите православный народ!

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 1836.

А.С. Суворин   

Можно думать, что граф Витте убежден, что потому происходит весь этот кавардак в России, что у него мало власти, а вовсе не потому, что он не умеет владеть властью, не умеет конвертировать старое государство в новое, ибо это несравненно труднее, чем конвертировать старую процентную бумагу в новую. Народ – не банкиры, не биржа – он узнал об этом с удивлением.

Новое время. 1905. 15 ноября.


Из дневника А.А. Киреева. Запись 17 декабря [1905] г. 

<…> Наша настоящая демократия – мужики. У них не виттевские идеалы.

А.А. Киреев. Дневник. 1905-1910 / Составитель К.А. Соловьев. – М., 2010.

С. 117.

Граф С.Ю. Витте – М.М. Ковалевскому. 1907 г.

И каких только слухов не распускали в это время на мой счет! Говорили, что я хочу создать республику в России и сам быть президентом. Я, который готов отдать жизнь за Царя! Не править с ним, а пожертвовать собою для него.

«Никогда еще он не говорил так откровенно со мною». Воспоминания М.М. Ковалевского о встречах с С.Ю. Витте накануне роспуска II Государственной Думы. 1907 г // Исторический архив. 2010. №5. С. 128.

По воспоминаниям секретаря графа С.Ю. Витте А.А. Спасского-Одынца, А.С. Стишинский сказал ему: «А, соправитель России… его сиятельство скоро будет господином президентом». Присутствующий при разговоре И.Л. Горемыкин одернул Стишинского. Витте же, выслушав рассказ Спасского, заявил: «Злобные, глупые скоты!»

Цит. по: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. СПб., 1999. С. 274.


Объявление

«Виселица или президентство?» Новая интересная игра, очень опасная. Даёт уроки приезжий из Америки акробат.

Русская Виттова пляска. СПб., 1906. Февраль.

Граф С.Ю. Витте

Я поклонник самодержавия, как своего рода влюбленный в фею изредка лишь появляющуюся, а чаще под видом феи представляющую особу с недостатками обыкновенной кокетки, хотя и добродетельной.

Из архива С.Ю. Витте. СПб., 2003. Т 1. Кн. 1. С. 276.

 

А.П. Извольский

Реакционеры утверждали, что граф Витте, как человек честолюбивый, стремится к уничтожению монархии и к провозглашению себя президентом русской республики. Я имею основание думать, что император всё больше и больше склонялся доверять этим инсинуациям. Со своей стороны, я совершенно уверен в добром желании и честности усилий графа Витте разрешить проблему без ущерба для монархического принципа или династии и даже без ограничения императорских прерогатив, несмотря на то, что это казалось неизбежным ввиду дарования конституционной хартии. Он был назначен председателем первого конституционного кабинета и принял на себя дело установления новых форм организации управления империей. Он начал свое трудное дело с приглашения в Петербург лидеров либеральной и умеренно-либеральной партий, которые в то время находились на конференции в Москве и с помощью которых он надеялся выполнить порученное ему дело. Среди них находились князь Львов (позже глава первого Временного правительства 1917 года), князья Урусов и Трубецкой, Гучков, Стахович, Родичев и Кокошкин. План графа Витте намечал в согласии с ними правительственную программу и предполагал включение в кабинет некоторых из них. В течение этих переговоров я принял на себя энергичную защиту перед императором идеи образования жизнеспособного правительства, составленного из людей, искренне расположенных и способных воплотить в жизнь конституционные реформы, изложенные в манифесте, в целях ограничения влияния крайних элементов и сопротивления тем чрезмерным требованиям, которые предъявлялись революционерами. Среди лиц, приглашенных графом Витте, я имел несколько личных друзей, и я энергично убеждал их согласиться работать с графом, но, к несчастью, этот проект, который казался единственно возможным в то время, потерпел неудачу. Ни одно из лиц, приглашенных графом Витте, не согласилось сотрудничать с ним; политические страсти были слишком сильны и партийная тирания слишком сурова, чтобы можно было бы с их стороны получить правильное решение. Я считаю даже теперь, что их отказ поддержать графа Витте являлся тяжелой политической ошибкой и большим несчастьем для России, так как этот отказ поставил его перед необходимостью ориентироваться в сторону реакционных и узкобюрократических элементов для образования своего кабинета, элементов, которые были совершенно непопулярны в стране и не способны сообщить кабинету необходимую устойчивость перед лицом грядущей Думы.

После опубликования манифеста 17 октября граф Витте ожидал проявления взаимной уступчивости в различных общественных кругах, но вместо этого он сам оказался предметом жестоких нападок со стороны крайних правых и левых и объектом полного равнодушия со стороны умеренных либералов. Когда я покидал графа Витте, чтобы отправиться в Копенгаген, то был поражен пессимистическим характером следующего его замечания: «Манифест 17 октября, - сказал он, - предотвратил немедленную катастрофу, но он не явился радикальным лекарством в создавшемся положении, которое до сих пор остается угрожающим. Все, на что я могу надеяться, это сохранить положение без больших потрясений до открытия Думы, но даже в осуществлении этой надежды я не могу быть вполне уверен. Новый революционный взрыв представляется всегда возможным». Подобный пессимизм со стороны столь энергичного человека мог поразить не только меня; он находил свое объяснение исключительно в том глубоком разочаровании, которое Витте испытал в связи с непосредственными результатами издания манифеста и сверх того - в отсутствии сочувствия со стороны либеральной партии, которое он не мог предвидеть; на это сочувствие он возлагал большие надежды.

Извольский А.П. Воспоминания.М., 1990. С. 342.

 

Император Николай II – Вдовствующей Императрице Марии Федоровне. Ноябрь 1905 г.

Ты мне пишешь, милая мама, чтобы я оказывал доверие Витте. Могу тебя уверить, что с моей стороны делается все, чтобы облегчить его трудное положение. Но не могу скрыть от тебя некоторого разочарования в Витте. Все думали, что он страшно энергичный и деспотичный человек и что он примется сразу за водворение порядка, прежде всего. Между тем действия ка­бинета Витте создают странное впечатление какой-то боязни и нерешительности.

Цит. по: Мартынов С.Д. Государственный человек Витте. М., 2008. С. 415.

М.О. Меньшиков

Ропот против графа С.Ю. Витте слышишь теперь в большом обществе. Рассчитывали в его лице найти человека сильной воли, решительной, активной, между тем продолжается все та же эра казенных бумаг и казенных слов, и даже тон последних потерял остатки прежней уверенности. <….> Так или иначе, общество изумлено и напугано параличом власти, похожим на содействие ее врагам. <….> Позволю себе в качестве догадки приписать ему хитроумный план, который, если удастся, назовут, может быть, гениальным, если не удастся – безумным.

Меньшиков М.О. Письма к ближним. Два врага // Новое время. 1905. 11 ноября.

 

А.С. Суворин

Мы ничего от правительства и его главы графа Витте, ничего, решительно ничего не требуем <...> пусть требуют разные там Милюковы, Гессены, Винаверы и Пропперы. Мы только высказываем наши сомнения в результатах нерешительности действий правительства.

Цит. по: Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте – первый председатель Совета Министров Российской империи в

воспоминаниях А. А. Спасского-Одынца // Английская набережная, 4. Ежегодник. СПб., 1997. С. 341.

 

П.Н. Милюков

Он мог смело предлагать: или я, или диктатура, - потому что кандидата в диктаторы не было налицо. Великий князь Николай Николаевич, как известно, с револьвером в руке вынудил у царя подписание манифеста 17 октября. Витте, в том же порядке спешности и неотложности открыто козырял перед царем в эти дни термином «конституция», в обычное время неприемлемым. Он готов был взять на себя почин выполнения царских обещаний - на случай, если царь, по обычаю, от них отречется. Он огласит эти обещания в форме собственного всеподданнейшего доклада и, с одобрения царя, его напечатает. В докладе поручение исполнить обещания царя будет передоверено «объединенному кабинету», который поставит премьера выше соперничества коллег. Если царь потом раздумает, то вину примет на себя слуга. Однако же, вопреки ожиданиям Витте, царь усмотрел в министерском смирении хитрый подвох. Витте хочет себе приписать заслугу царских уступок; пусть лучше тогда уж заслуга прямо принадлежит царю. Царь сам и немедленно превратит обещания в факты, сразу дав народу обещанное: «доклад» слуги будет заменен «манифестом» императора.

Этот совет, несомненно, был дан Николаю II Д.Ф. Треповым. Я догадываюсь об этом, потому что впоследствии Трепов дал тот же совет и мне. Целых пять дней длилось это курьезное соревнование между «осторожностью» министра и царским «великодушием». Воля царя, конечно, победила. Но победители хотели при этом перехитрить Витте: из манифеста, им заготовленного, выкинута была ссылка на «законодательную власть» Государственной Думы. А в ней и была спрятана «конституция». Тут Витте уперся. Правда, самое это обещание было вставлено в его проект манифеста не им, а кн. Оболенским, легко загоравшимся и знавшим лучше Витте основное требование общественности. В собственном докладе Витте «конституция» была завуалирована фразой: «выяснившаяся политическая идея большинства русского общества».

Поставив ультиматум, Витте победил. Сверху препятствий его целям больше не было. Но его дилетантство в политике сказалось в том, что он совершенно не предвидел препятствий снизу, со стороны самой общественности. Он привык, что его прошлые взлеты, сорванные сверху, получали снизу полнейшее содействие тех общественных деятелей, к которым он обращался за помощью. Стоило кивнуть халифу на час, — и они проявляли полнейшую готовность служить его целям.

<…>

В своих «Воспоминаниях» Витте подробно рассказал, как он собирал справки о политических настроениях и требованиях перед 17 октября. Пестрый состав его случайных информаторов сам по себе свидетельствует о том, как он был тогда далек от центров русской политической жизни. Первыми в этом ряду оказались, во-первых, военный профессор Кузьмин-Караваев, честолюбец, проявивший себя интригами в Тверском земстве; во-вторых, нововременский журналист из типа Иудушек, но одаренный большим нюхом, М.О. Меньшиков, и, в-третьих, реакционер князь Мещерский, влиятельный советник Александра III и издатель субсидированного «Гражданина», настольной газеты царей.

Характерно, что столь разнообразно подобранные осведомители сошлись на одном заключении: Россия требует конституции. В первое время Витте не пошел по указанному следу. Он, напротив, вызвал к себе Д.Н. Шипова, про которого не мог не знать, что с ноябрьского съезда 1904 г. Шипов объявил себя противником конституции, и А. И. Гучкова, только что разошедшихся с большинством земско-городского съезда. В лице Шипова он наткнулся на честного человека, который объяснил ему, что не представляет большинства съезда, что вместе с Гучковым они готовят партию меньшинства (будущих «октябристов») и что он войдет лишь в такое министерство, которое будет действительно представлять все общественное мнение, причем тогда уже получит более ответственное положение, нежели предложенный ему пост государственного контролера. Гучкова оттолкнули не столько эти идеологические соображения, сколько возможный скандал, в случае назначения полицейским членом кабинета такой дискредитированной личности, как П.Н. Дурново. Шипов указал Витте адрес, куда надо было обратиться: в бюро земских съездов. При этом он назвал и кандидатов на ответственные посты: С.А. Муромцева в министры юстиции, И.И. Петрункевича и кн. Г.Е. Львова в министры внутренних дел и земледелия. О первом и третьем - старом друге Шипова - справки были хорошие, и Витте послал им телеграфный вызов в Москву, где как раз в эти дни было назначено собрание бюро съезда.

Бюро еще не собралось, когда пришла телеграмма. Но наличные члены бюро поспешили воспользоваться приглашением и послать делегацию немедленно. Петрункевич отсутствовал; вместо него в делегацию попал кн. Львов - авторитетный в земстве и молчаливый в трудных положениях, - человек себе на уме. Такой же молчаливый, но непреклонный в политических убеждениях, Ф.А. Головин, будущий председатель Второй Думы, был вторым членом делегации. Третьим состоял при них идеолог партии, Ф.Ф. Кокошкин, которому предназначалась декларативная роль. С.А. Муромцева обошли намеренно, не без основания боясь его податливости. При таком составе делегация представляла не кандидатов в министры, которых ожидал Витте, а предварительных осведомителей для доклада земскому «бюро» о намерениях и предложениях Витте. Ни на что другое, кроме осведомления Витте о политической программе земских конституционалистов, они и не были уполномочены. Кокошкин твердо отчеканил условия, которые тогда можно было считать общепринятыми: Учредительное Собрание, избранное по «четырехвостке» и уполномоченное выработать «основной закон» государства. Двусмысленность положения заключалась в том, что два делегата были, в сущности, уже членами партии, но партия, как таковая, таких постановлений не выносила, Хотя декларация Кокошкина вполне соответствовала духу партии, как он состав делегации. Могу засвидетельствовать, что хотя и определился редакционной статьей первого номера «Освобождения» с поправкой № 13 на всеобщее избирательное право, 17-е октября создало новое положение, на которое партия реагировать еще не успела. Чтобы снять с себя ответственность, делегаты поставили условие, что отчет об их заявлении Витте будет напечатан в «Русских ведомостях». Это и было исполнено, и тем закончилась их миссия.

Я был в Москве и присутствовал в квартире Ф.А. Головина, где спешно намечался эта поспешность, и самый выбор делегатов выходили за пределы компетенции собравшихся, в их малом составе вопрос о полномочиях просто не возбуждался. До такой степени всем было понятно, что делегация не везет какого-либо «ультиматума» и не считает свой вызов началом каких-либо переговоров о министерских постах, а просто имеет целью осведомление сторон для доклада бюро съезда. Если угодно, эти спешные выборы определенного состава делегации преследовали одну заднюю мысль: не допустить выдачи каких-либо преждевременных обязательств и не давать обещаний, ввиду полной невыясненности положения и вероятности задних мыслей у самого Витте, временного хозяина положения.

Не зная хорошенько, к кому обращался, не имея понятия о партийной принадлежности участников делегации и вообще о партийных течениях и программах, Витте, конечно, понял заявления Кокошкина, как только и мог понять: как нечто новое, чего не было ни в «манифесте», ни в его «всеподданнейшем докладе», - и что, следовательно, для него совсем не подходило. Эти заявления развязывали ему руки: одна возможность была во всяком случае исключена, и Витте вернулся к тому, с чего начал: к новому вызову Шипова и Гучкова. И тут, однако, последовало новое разочарование. Шипов письменно повторил свои прежние аргументы против принятия поста в министерстве, хотя Витте уже устроил у царя утверждение его в должности контролера. Мало того, он добился, помимо Витте, личного приема у Николая II и объяснил ему сам мотивы своего отказа. Царь признал, что он «прав»; а вместе с тем падала и вся комбинация Витте. Запас допустимых для Витте министров был исчерпан; надо было искать членов «объединенного кабинета» в другом месте. Дальнейшие справки Витте произвел у представителей прессы, к которой он обращался уже по поводу своей миссии в Америку.

Но и тут его ожидала неожиданность. Только во время аудиенции, данной петербургской печати, ему сообщили, что существуют «союзы», что вся пресса объединена в одном из них и что она уже выполняет постановление «союза» о тактике «явочного» порядка - без цензуры. Все явившиеся подтвердили молчанием эти заявления хозяина «Биржевки» Проппера. Вместо того, чтобы выслушать Витте, Проппер «в развязном тоне», сразу возмутившем Витте, преподнес ему «нахальные не то требования, не то заявления». Кто помнит Проппера, легко представит себе возмущение премьера. «Мы вообще правительству не верим», - так начал с места в карьер издатель «Биржевки». А затем следовали «требования», отнюдь не входившие в специальную компетенцию прессы и суммировавшие общую программу левых течений:, вывести войска из столицы и заменить их милицией, отставить Трепова («мне пришлось, чтобы не проявить слабости, на две недели его оставить», вспоминает Витте), дать всеобщую амнистию и т. д. Витте решил, что пресса сошла с ума и «деморализована» - и что «опереться на нее невозможно». Это было, конечно, хуже делегации земского бюро. Отныне и этот источник закрылся; вся печать была записана в лагерь противников.

Оставался еще ресурс: либеральные профессора, с которыми Витте вообще дружил. Случайно мы знаем эпизод встречи Витте в эти первые дни с профессором Петражицким и редактором «Права» И.В. Гессеном, которые после полуночи на 24 октября явились к нему на дом добиваться, чтобы у Технологического Института, где затевалась демонстрация, не повторилось кровопролития 9 января. Витте вышел к поздним посетителям в ночной рубашке, прочел им нотацию за неурочный визит, - а затем сказал, что уже добился у Трепова уступки; но, взяв ответственность на себя, он перелагает эту ответственность на пришедших. Он пришел в крайнее смущение, узнав, что сами крайние партии уже отменили демонстрацию; выходило, следовательно, что их авторитет надежнее посредничества диктатора.

Затем последовали разговоры на политические темы. Посетители заключили из них, что Витте «поглощен злобами дня», но «совершенно не отдает себе отчета, что теперь центром борьбы станет вопрос о компетенции Государственной Думы». На наивный ответ Витте, что это - дело самой Думы, ему объяснили, что ведь «в таком случае Дума превратится в Учредительное Собрание». Тут Витте встрепенулся, «сразу как будто опомнился» (это было уже после приема делегации «бюро» съезда) и... последовало нечто совершенно неожиданное. Пришли к нему законоведы; этого было достаточно, чтобы он стал просить их «составить для него проект основных законов». Неожидан был, однако, только повод; цель Витте была ясна - и очень характерна. Предложение было согласно с «докладом» Витте. 24 октября 1905 г. он уже провидел февраль и апрель 1906 года. Он только не ожидал, что «основные законы» (не случайный парафраз термина «конституция») будут составляться без его участия и иного рода специалистами... Петражицкий и Гессен с своей стороны почувствовали «деликатное положение», в которое ставило их предложение Витте, отказались и поспешили откланяться.

Милюков П.Н. Воспоминания. М., 1990. С. 339-341.

 

И.И. Тхоржевский

Витте поставил Государя перед дилеммой: или военная диктатура, или конституция. Но кандидат в диктаторы великий князь Николай Николаевич наотрез отказался силой расправиться с революцией и сам убеждал царя дать народное представительство.

<…> Как инженер и математик, Витте был убежден, что, дав России Думу, он вышиб из-под ног революции главную ее базу, так что отныне русская передовая интеллигенция будет поддерживать государственную власть и, в частности, его, как премьера. Но он не рассчитал того, что у наших передовых общественных деятелей не было еще достаточно политического опыта; здравый смысл часто уступал в них место политическому азарту, а главное, привычку идти, уже много лет, в ногу с левыми, с революцией. После 17 октября Витте получил, вместо желаемого оперного апофеоза, травлю и смуту со всех сторон.


Тхоржевский И.И. Последний Петербург. Воспоминания камергера. СПб., 1999.С. 47.

 imgB


С.Е. Крыжановский

Красноречивые статьи Меньшикова увлекали многих, а он хотел видеть в будущей государственной Думе какой-то ареопаг мудрецов, в котором непременно заседали бы Лев Толстой, Короленко и т.п. Никто из них не хотел понять, что переход от одного строя к другому есть дело и технически и психологически очень сложное, особенно болезненное для носителя верховной власти, связанного и вековыми традициями и принесенной при коронации клятвой, и что единственный возможный в этом деле путь есть путь компромиссов и полумер, и половинчатых буферных решений…

Воспоминания: из бумаг С.Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. СПб., 2009. С. 72.

Выписка из письма с подписью Маруся, С. Петербург, от 1 января 1906 г., к Т.И. Троицкой, в Зубцов, Тверской области

Настроение в Петербурге подавленное, а среди рабочих возбуждение. <…> Вообще, тучи сгущаются. Витте ненавидим всеми. Ходит слух, что он недавно на Совещании в Царском Селе высказал мнение о том, что порядок сохранится в России лишь при полной неприкосновенности самодержавия. <…>

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 45. Л. 27.

 

Выписка из письма без подписи, С. Петербург, от 5 апреля 1906 г., к Иосифу Залмановичу Берману, в Чернигов

 

Кадеты вступили в переговоры с Витте и просят, чтобы настоящее Министерство было распущено, а новое Министерство составить из членов их партии. Тогда они готовы помириться на Акте 17 октября, не предъявляя других требований а он, Витте, останется премьером. Этот слух идет из достоверного источника.

Пометка перлюстратора: а вероятно есть сущий вздор.

 

ГАРФ. Ф. 102. О. 265. Д. 66. Л. 96.

 

Граф И.И. Толстой – графу С.Ю. Витте. Апрель 1906 г. По случаю оставления последним поста Председателя Совета Министров

Вы единственный у нас настоящий государственный человек, способный вывести Россию на настоящий путь и попытавшийся по мере сил и возможностей сделать это. Пусть зоилы, упрекавшие Вас и нас вместе с Вами в «бездеятельности», укажут другой пример, когда в каких-нибудь 5 месяцев разработали и провели: 1) проект настоящей конституции, 2) сложный избирательный закон, 3) закон о печати, кто бы что ни говорил, замечательно либеральный, 4) закон о союзах и собраниях, 5) законы о стачках и об ограждении от них общеполезных предприятий, 6) Основные законы, 7) проект всеобщего обучения и реформу университетского устава. <…> И кто же все это сделал? На первом месте Вы, имея помощниками нас, людей (отчасти неопытных, которых Вам приходилось направлять или сдерживать), занятых своим непосредственным делом, администрациею в министерствах, совершенно расшатанных и требовавших тоже крупных перемен и в личном составе, и в общем направлении деятельности. <…> Не мешал, я думаю, только ленивый, а в 6 месяцев сделали Вы то, что в России не было сделано за 50 лет!... По окончании работы этой было ясно указано всему свету, как она оценена, а следовательно, при каких условиях приходилось работать: Вам приличия ради дали Ал[ександра] с бр[иллиантами], но хотели устранить даже из Государственного совета. Министры были просто отставлены даже без обычной благодарности или малейшего знака внимания, за исключением Вашего явного противника Дурново, осыпанного милостями; Акимова, ругавшего Вас на всех перекрестках. Остальным дали, с позволения сказать, подж…ка. Но зато назначили членами Государственного совета Кривошеина, Анания Струкова, etc. Я не в обиде об этом говорю, а для характеристики положения. В России еще в начале и даже в середине марта кричали, что Вы обманываете всех, не хотели верить в искренность Ваших намерений; между тем Дума не только была собрана в срок, но самые выборы прошли в большем порядке, чем в старых конституционных странах, и притом выборы прошли свободно, без давления правительства. Но члены Думы не нашли нужным даже отдать Вам справедливость в этом отношении, а государь или, вернее, двор обвинил Вас в том, что Вы не позаботились о должном давлении на выборах… Мое общее впечатление (личное) от того времени, когда я имел честь быть министром в Вашем кабинете, таково: это был какой-то кошмар по количеству и разнообразию работы, по общей неблагодарности всех, кто требовал ее от нас, по нежеланию всех понять затруднительность нашего, и, прежде всего, конечно, Вашего положения. Но вместе с тем я благодарен судьбе, давшей мне возможность поработать рядом с Вами и, как я думаю, вместе с Вами кое-что сделать для родины, что со временем будет признано.

Воспоминания министра народного просвещения графа И.И. Толстого / Сост. Л.И. Толстая. М., 1997. С. 286-287. (примеч.)